Международный благотворительный фонд имени Д.С.Лихачева Академик Дмитрий Сергеевич Лихачев
 
на главную


Воспоминания о Д.С. Лихачеве
> Фредерик Старр

Предисловие к  книге. Д. С. Лихачева «Раздумья о России»

Если дух времени проявляется в его героях, то Дмитрия Сергеевича Лихачева вполне можно считать одной из ключевых фигур, позволяющей понять нынешнюю эпоху реформ в России. В 1989 году популярная перестроечная газета «Аргументы и факты» обратилась к своим читателям с вопросом, кого из депутатов очередного Съезда народных депутатов они считают самым выдающимся человеком. Было получено пятнадцать тысяч ответов. Несколько общественных деятелей получили больше голосов, чем Лихачев, в том числе знаменитый диссидент Андрей Сахаров и такие политические лидеры, как Борис Ельцин и недавно избранные мэры-демократы Москвы и Ленинграда, однако против Сахарова проголосовало 75 человек, а против Лихачева — всего один.

Столь высокая общественная оценка отражается и на распорядке дня Дмитрия Лихачева. Ежедневно он получает множество писем и телеграмм от организаций и частных лиц со всех концов Советского Союза. В них мольбы о помощи, просьбы о поддержке, выражение благодарности за то, что он написал или сделал, а то и сокровенные признания незнакомых людей, испытывающих к нему чувство доверия. Для миллионов людей он совмещает в себе защитника прав человека, нравственного наставника, личного духовника и воплощенной гражданской совести. К Лихачеву обращаются все: образованные и неграмотные, пожилые и молодые… Трудно найти человека, обладающего бoльшим авторитетом для людей, принадлежащих к столь разным группам.

Удивительно, что Дмитрий Сергеевич Лихачев на четверть века старше того возраста, когда люди уходят на пенсию, и что раньше он общественной работой не занимался. Совершенно не похожий на активиста, закаленного годами публичной деятельности, Лихачев более трех десятков лет провел в мире науки, занимаясь филологией и прежде всего — древнерусскими рукописями. Научные интересы уводили его далеко от потока общественной жизни. До недавних пор Лихачев почти не занимался злободневными проблемами современности, зато написал множество книг и статей по таким, казалось бы, не относящимся к современности темам, как смех на древней Руси, русская и европейская идеи садово-паркового искусства, взаимосвязь болгарской и русской культур тысячу лет тому назад.

В 1986 году этот пожилой ученый был избран председателем правления Советского фонда культуры под патронажем Раисы Горбачевой. Фонд культуры, в свою очередь, избрал его депутатом Съезда народных депутатов, где он быстро приобрел репутацию независимого общественного деятеля, имевшего более верное, чем его коллеги, представление о надеждах и чаяниях простых людей.

Уже в первом своем обращении к Съезду народных депутатов Лихачев четко сформулировал важнейшую задачу современности. Незадолго до этого ужасный пожар опустошил библиотеку Академии наук в Ленинграде. В этом несчастье, в «Чернобыле культуры», Лихачев, словно в зеркале, увидел то состояние, в котором пребывала страна в целом. Оно укрепило его убежденность в том, что все живое и ценное из прошлого находится в опасности и что его следует бережно хранить для будущего. «Я понимаю интерес к прошлому как заботу о будущем», писал он, выражая таким образом кредо, которым руководствовался в своей депутатской работе.

* * *

Дмитрий Лихачев родился в 1906 году в Санкт-Петербурге. Его родители принадлежали к интеллигенции, немногочисленной группе образованных людей, которых отличал интеллектуальный род занятий и чувство ответственности перед обществом, что для России в целом было не характерно. У Лихачевых имелось достаточно средств для частых посещений императорского Мариинского театра, покупки книг и жизни в благоустроенных городских квартирах и на прекрасных дачах к северо-западу от Санкт-Петербурга, на финской территории.

В детстве Лихачев учился в лучших частных школах, включая гимназию Человеколюбивого общества и знаменитую гимназию К. И. Мая, которую закончило немало видных деятелей русской науки и культуры. Тем не менее, атмосфере, в которой воспитывался Лихачев, был совершенно чужд снобизм. Благоустроенными квартирами семья была обязана работе отца, одного из ведущих инженеров-электриков России, а в гимназию Мая принимали одаренных детей как банкиров, так и швейцаров. В школе Лихачев помимо главных европейских языков изучал и рисование. Впоследствии он использует свои знания для того, чтобы сопоставить русскую и западноевропейскую культуру и перейти от исследований древнерусской литературы к архитектуре и иконописи. Благодаря этому Лихачев передал своим ученикам умение постигать историю не только через письменное слово, но и через живопись, архитектуру и городскую топографию.

Ни Лихачев, ни его семья не принимали участия в большевистской революции 1917 года, которую он описал как «нечто, оказавшееся мне посторонним». Во время этого национального потрясения Лихачев-старший работал на электростанции одной из типографий столицы. Ее директор Илья Ионов уехал за границу и на время отсутствия передал Лихачевым свою коллекцию редких древнерусских книг. Дмитрий погрузился в их мир и решил посвятить свою жизнь изучению культуры древней Руси. В середине 1920-х годов он учился на отделении языкознания и литературы филологического факультета Ленинградского государственного университета.

В те годы в российских университетах было немало студенческих кружков, и Лихачев оказался в одном из них. Члены кружка любили летние пешеходные прогулки, писали юмористические стихи и песни и просто хорошо проводили время в компании. Пародируя название Коммунистической Академии наук, они назвали свой кружок Космической Академией наук. В 1928 году такое легкомыслие было непростительной ошибкой: Лихачева, вместе с другими членами Космической академии, арестовали и отправили в исправительно-трудовой лагерь на Крайнем Севере, где он провел четыре с половиной года.

Треть срока он пробыл на Белом море, в печально знаменитой тюрьме, возникшей на руинах Соловецкого монастыря-крепости XVII века. Среди его солагерников было немало интеллигентов, а также закоренелых уголовников, воров и убийц. Молодой филолог Лихачев не упустил предоставившейся ему возможности и, слушая рассказы заключенных, начал собирать колоритный воровской жаргон. Его статья, напечатанная в лагерном журнале, стала первой научной публикацией Лихачева.

Последние два с половиной года своего заключения он провел на строительстве Беломоро-Балтийского канала — одном из самых бесчеловечных проектов Сталина, реализация которого погубила сотни тысяч людей. Лихачев работал здесь железнодорожным диспетчером, и ему удалось выжить. Таким образом Лихачев вошел в когорту русских мыслителей (включая Достоевского), мировоззрение которых складывалось под влиянием опыта, приобретенного в заключении. Не сетуя на превратности судьбы, Лихачев воспринял годы заключения как важный для своего умственного и нравственного развития период. Вместе с тем, в автобиографических публикациях, появлявшихся в разные годы (последняя — в 1987 г.), он счел уместным обойти этот период своей жизни молчанием.

После освобождения Лихачев вернулся в Ленинград и устроился на работу редактора в издательство Академии наук. Его научная карьера началась, когда ему исполнилось тридцать лет: он написал кандидатскую диссертацию о новгородских летописях и стал сотрудником Института русской литературы Академии наук. Так называемый Пушкинский дом, расположенный на Васильевском острове в Ленинграде в особняке начала XIX века, недалеко от бывшей гимназии Мая, на полвека стал интеллектуальным пристанищем Лихачева.

Во время блокады Ленинграда Лихачев оставался в осажденном городе. Половина его семьи и многие друзья не пережили блокаду, но несмотря ни на что он продолжал работать. Друзья вспоминают, что промозглыми ночами 1942 года видели его на крыше Пушкинского дома, готовым к тушению пожаров после бомбежки. Драматическое зрелище! В архивах Пушкинского дома хранились рукописи Пушкина и других светил русской литературы. Высоко на крыше, словно персонаж картины Шагала, дрожал от холода будущий герой и защитник всего самого ценного и уязвимого в русской культуре.

Для Лихачева послевоенные годы были невероятно продуктивными: увидели свет его многочисленные книги и монографии. Хотя древнерусская литература по-прежнему оставалась в центре его внимания, он обращался и к другим темам, включая романы Гоголя и Достоевского, лирическую прозу Бориса Пастернака, а также интеллектуальную топографию Санкт-Петербурга. Аспиранты соревновались друг с другом, чтобы заниматься под его руководством. В 1960-е годы, когда собирались снести дом, в котором жил Достоевский, хранители исторических зданий обратились к нему за поддержкой. Частные лица, в чьи руки попадали по наследству русские иконы и картины, спрашивали его совета о том, как ими распорядиться. Постепенно ученый, привыкший работать в одиночестве, стал обращаться к широкой аудитории с такими очерками, как «Об общественной ответственности литературоведения» и «История — мать истины». К тому времени, когда в конце 1960-х годов Дмитрий Лихачев достиг пенсионного возраста, он уже начал новую для себя карьеру общественного деятеля.

* * *

Невозможно на нескольких страницах обобщить результаты многолетней научной работы Д. С. Лихачева. Довольно удачный обзор приводится в содержательной статье Франсуазы Лесур (Francoise Lesourd, Une expression nouvelle de l’idee nationale russe: Dmitri Lihacev // Cahiers du monde russe et sovietique. XXVIII (3–4). 1987. P. 323–346). К какой работе Лихачева ни обратиться, поражает его удивительная способность видеть в конкретном общее. С одной стороны, он опирается на конкретику: его уважение к документам и проверенным фактам вызвало бы восхищение любого юриста. С другой стороны, ему удается отыскать взаимосвязь между конкретными фактами и самыми общими темами. Лихачев обожает обобщения, и порой в его трудах скрупулезная реконструкция фактов уступает вдруг место страницам лирической прозы, которая выдает его пристрастие к вечным темам русской истории.

Характерное проявление этой двойственности — непримиримая позиция Лихачева в освященной веками полемике о «призвании варягов». Согласно общепринятой теории, первое русское государство в Новгороде было создано не русскими, а скандинавами (варягами). Лихачев внимательно проанализировал литературные и археологические свидетельства и пришел к выводу, что эта теория — скорее миф, чем реальность. Его доводы основываются на лингвистических тонкостях, понятным разве что знатокам филологии. Поразительна, однако, масштабность его выводов. Лихачев утверждает, что вовсе не скандинавы сблизили Россию с Европой, что Россия уже была частью Европы, поскольку взаимодействовала с миром православного христианства. Задолго до того, как Михаил Горбачев заговорил о «нашем общем европейском доме», Лихачев показал, что Россия почти тысячелетие занимала в этом доме свое место.

В дальнейших работах Лихачев исследовал участие древней Руси в мире византийской цивилизации. Язык, поэтика, искусство и архитектура древней Руси доказывают, что она принадлежала миру Восточного Средиземноморья на правах особого представителя. Возможно, как утверждают ученые и критики, на Руси не было Возрождения, зато — и Лихачев на этом настаивает — у Руси было «Предвозрождение» благодаря тесному общению с культурой Константинополя и Балкан, из которой деятели итальянского Возрождения в немалой мере черпали свои темы и вдохновение.

Колоссальный труд стоит за научными исследованиями Лихачева. Тщательнейшие жизнеописания десятков средневековых летописцев — далеко не единственный пример его пристрастия к трудоемким проектам. При всем разнообразии своих исследований Лихачев снова и снова пытается дать ответ на несколько фундаментальных вопросов: Что такое Россия? Что значит быть русским? Как в русской культуре решается проблема взаимоотношений индивидуума с другими людьми, с обществом, с природой, с Богом? И прежде всего: Как в русской культуре соотносятся преемственность и изменчивость?

Ответы Лихачева на эти вопросы далеко не просты, что и естественно. Его доводы изобилуют плохо понятными неспециалистам нюансами, отражающими противоборство различных школ исторической науки. К тому же выводы Лихачева не остаются неизменными: далекий от догматизма, он всегда открыт для новой информации и новых идей.

Любой исследуемый им вопрос Лихачев рассматривал с независимостью и отстраненностью, которые поражали его современников в Советском Союзе, хотя и не привлекали особого внимания на Западе. Более половины столетия, когда марксизм-ленинизм считался в СССР единственным фундаментом истинной науки, Лихачев придерживался своего собственного курса. Он отвергал не только тенденциозные ответы ученых, представлявших «линию партии», но и сами вопросы, на которые они отвечали, и терминологию, которой они пользовались.

С особой очевидностью это проявляется в дискуссиях о том, что сейчас можно было бы назвать «менталитетом» средневековой Руси. Для правоверных марксистов средневековая Русь — всего лишь одно из феодальных обществ, особенности которого обусловлены ее социальной структурой, евроазиатским местоположением и отсталостью развития. Для Лихачева средневековая Русь — это особая цивилизация в пределах общеевропейской культуры, в которой личное подчиняется коллективным ценностям. Эта традиция была привита и распространена православием, которое требует подчинения индивидуума общему целому, хотя и признает его независимость от общества. Поэтому Лихачеву одновременно интересны и община, и всевозможные черты индивидуализма, пронизывающие русскую мысль. Исследуя сразу оба полюса — человека и общество, — Лихачев умело справляется с одним из самых «проклятых вопросов» русского и европейского мировоззрения.

В отличие от марксистов Лихачев видит в русской истории органичность. Официальные партийные историки противопоставляли «прогрессивные» христианские черты средневековой Руси «реакционным» языческим, а в истории XVII столетия «прогрессивные» светские элементы — «реакционным» религиозным. Лихачев отвергает такой подход. Он рассматривает каждую историческую эпоху как единое целое и особо подчеркивает преемственность, придающую русской истории во всех ее проявлениях целостность. Для Лихачева не существует исторических водоразделов, будь то эпоха князя Владимира, Ивана Грозного, Петра Великого или Ленина.

Отвергая упрощенное понимание прогресса, Лихачев призывает своих читателей воспринимать любое явление в рамках своей исторической эпохи. Так, в древнерусской литературе не придавали особого значения личности автора, и при этом ни писатели, ни читатели XIII века не видели в этом слабости. Письменная литература, утверждает Лихачев, была не столько способом самовыражения личности, сколько священной церемонией. Чтобы понять это, мы должны отойти от стереотипов. Такого рода парадоксы для Лихачева весьма характерны. Например, напоминая нам, что барокко было пышным и радостным искусством, он обнаруживает в русском барокко трагический подтекст. В сходном ключе он превозносит конкретику средневековой русской литературы и при этом обращает внимание на то, как ее «символические системы» доносили до читателя абстрактные и вечные темы. Еще один пример: Лихачев критикует мнение о том, что иностранцы (а именно варяги) основали русское государство, но при этом перечисляет самые разные народы, представители которых оказывались в свите русских князей.

Таким образом, Лихачев предостерегает своих читателей от принятия какой-либо однобокой концепции русской истории, столь популярных в XX веке. Он — правдоискатель, а значит, истинный русский интеллигент.

Все это помогает понять, за счет чего Лихачев на протяжении полувека вызывал и поддерживал интерес у своих читателей, но не объясняет, почему он их так вдохновлял. Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны обратить внимание на фундаментальные ценности, пронизывающие его работы, в частности, на его новое понимание русской нации, его лирический голос и обращение к совести. Сформулированные в нескольких впечатляющих статьях, написанных в последние пять лет, эти ценности помогают нам понять, почему Лихачев смог занять столь необычное положение в российской жизни.

* * *

Ни одна страна мира не зашла так далеко, как СССР, в попытке придать оптимизму статус национального культа. В течение полувека громогласные ораторы бомбардировали народ речами о «прекрасном будущем» и «сверкающих высотах», которые суждено достичь их стране.

На этом фоне печаль и скептицизм Дмитрия Лихачева выглядят еще привлекательнее. Там, где чиновник видит бесконечный прогресс, Лихачев указывает на падение культурного уровня. Там, где официальная статистика провозглашает победу грамотности, Лихачев отмечает падение интереса к классической литературе. Деградирует язык — и не только в устах полуграмотных масс. Начиная с 1953 года, Лихачев педантично записывает грамматические ошибки в выступлениях видных деятелей Академии наук.

Лихачев напоминает нам, что материальное наследие русской культуры пострадало ничуть не меньше, чем язык. Церкви превратились в руины, исторические центры городов снесены, на их месте возведены памятники бюрократической гигантомании. Остались, правда, отдельные фрагменты, порой тщательно отреставрированные, но, как считает Лихачев, это всего лишь декорации, безжизненные советские Диснейленды.

Неудивительно, что эти разрушения превратили Лихачева в пессимиста, но его главное отличие от других пессимистов в СССР состоит в том, что дурные предчувствия подталкивают его к активным действиям. В то время как люди вдвое моложе его отстранились от схватки, Лихачев оказался в гуще борьбы со знаменем обновления в руках. В основе его позитивной деятельности лежит понятие «экология культуры». Все элементы культуры взаимосвязаны, как связаны между собой культура и природа. Самая насущная задача, по мнению Лихачева, — спасение от физической смерти всего того в культуре и природе, что обладает бессмертной душой.

Как хранитель истории, Лихачев очень демократичен. Он в равной степени готов бороться за сохранение деревенской избы и лубочного издания, дворца и златоукрашенной летописи. Его беспокоит сохранность не только материальных объектов — в такой же защите нуждаются православие, деревенский фольклор, семейные предания и даже утопический энтузиазм авангардистов.

Цель Лихачева — вернуть русских к самим себе и тем самым содействовать появлению нового национального идеала. До мозга костей русский, он верит в то, что русский человек способен достичь процветания только в пределах своей культуры и благодаря ей. Неудивительно, что Лихачев обеспокоен проблемой молодежи и поддерживает любые усилия, направленные на восстановление ее связей со своей культурой. В своих выступлениях Лихачев не пренебрегает такими затертыми фразами, как «широта русской души» и «правдоискательство» русской интеллигенции, пытаясь обновить и сохранить стоящие за этими клише высокие понятия.

Является ли этот высокообразованный академик националистом? Вскоре после того, как Лихачев стал председателем правления Всесоюзного фонда культуры, некоторые (в том числе западные) журналисты навесили на него этот ярлык — и совершенно напрасно. Лихачев сам настаивает на том, что национализм — патология, «проявление слабости нации». Он с гордостью считает себя патриотом, но отрекается при этом от гордыни и заблуждений национализма.

Пропасть, отделяющая Лихачева от национализма, очевидна уже потому, что он не умалчивает о мрачных страницах российской истории и безоговорочно осуждает ее жестокости от Ивана Грозного до Сталина. Он признает достижения Петра Великого, но порицает бесчеловечность его царствования, тем более что предпосылки многих приписываемых ему достижений существовали до его прихода к власти. Изучая русскую историю как единое целое, Лихачев утверждает, что «в русском народе было не только много хорошего, но и много плохого» и что свойственные русским положительные качества не уникальны, что их можно найти и в других культурах. Национализм подразумевает исключительность, против которой неизменно выступает Дмитрий Лихачев.

Сила Лихачева заключается в том, к чему многие относятся как к парадоксу: он готов признать все темные стороны российской истории и, тем не менее, остается страстным патриотом. Его призыв видеть положительное даже в окружении плохого очень для него важен. В своих научных работах Лихачев нередко использовал словосочетания «страсть и темперамент» русского искусства, «принцип лиризма» в русской культуре и писал об эмоциональном накале, присутствующем везде — от народного творчества до живописи русского авангарда. Эти же качества присущи и самому Лихачеву. Он аналитичен и вместе с тем страстен, и его призыв постичь красоту национального культурного наследия исходит и от сердца, и от разума. Он — тот редчайший человек, который, будучи реалистом, признает все недостатки предмета своей любви, но еще сильнее любит его за то хорошее, что в нем есть.

Не менее важно, чем возвещение Лихачевым новой национальной идеи России, его воззвание к совести каждого человека. Он сокрушается по поводу того, что русские почти утратили способность прислушиваться к голосу совести, и считает, что если не произойдет обновления русского человека, его не случится и с обществом. Как историк, Лихачев настаивает на том, что древней Руси был присущ дух общинности, но, начиная с XVII века, начинается медленный подъем индивидуализма. Признавая и коллективизм, и индивидуализм неотъемлемыми чертами русского характера, Лихачев, в конечном счете, отдает предпочтение человеческой личности. Неудивительно, что он считает портрет самой характерной формой русского искусства и особо почитает таких великих творцов-индивидуалистов, как Мусоргский и Малевич. Лихачев не испытывает сожалений по поводу утраченного общинного прошлого. В сущности, он является современным европейцем со всем его индивидуализмом и однако же не желает отказываться от общинных особенностей, создававшихся на протяжении тысячелетий.

Так кто же он, все-таки, такой, Дмитрий Сергеевич Лихачев? Филолог, ученый, историк, философ, искусствовед, хранитель старины и экологии культуры, общественный деятель, патриот — все эти и многие другие определения вполне ему подходят. Но в первую очередь Лихачев — человек высокой нравственности. Выражая свои мысли понятным языком, он обращается к соотечественникам с призывом признать ценности, извечно признаваемые порядочными людьми, и хранить то, что всегда ими хранилось. Он пишет: «Не существует маленькой и большой лжи», поскольку правда неделима и абсолютна. В период национального возрождения он призывает соотечественников быть честными по отношению к себе и друг к другу в слове и деле.

Как известно миллионам людей, дела Лихачева совпадают с его словами. В 1975 г. членам Академии наук настоятельно предлагалось подписать обращение против Андрея Сахарова. Лихачев отказался сделать это, и тогда так называемые «хулиганы» (скорее всего переодетые милиционеры) избили пожилого ученого. Совсем недавно, обнаружив, что Советский фонд культуры все сильнее подпадает под влияние националистов, он без промедления отдалился от него. В больших и малых делах он неизменно следовал своему кредо, вдохновляя поступать так же и других.

В последние годы мало кто превзошел Лихачева в жестокой критике систематического осквернения русской культуры самими русскими. Читая его мрачные предостережения, слыша его серьезный голос во время выступлений с трибуны Совета народных депутатов, трудно избавиться от чувства, что корни русской культуры засохли и оживить их невозможно. Но даже из этой пессимистической картины Лихачеву удается черпать оптимизм. Достоевский когда-то отметил непостижимую способность русских к самобичеванию и демонстрации своих недостатков перед всем миром, из чего сделал парадоксальный вывод о том, что в изобличении собственных недостатков содержатся семена обновления. Как сказал Лихачев: «Когда человек полностью отдает отчет в своей болезни, значит, он нашел источник выздоровления и способность лечения». Это та надежда, которая поддерживает Дмитрия Сергеевича Лихачева и которая, как он верит, способна поддержать Россию.


Источник: S. Frederick Starr, Foreword // Dmitrii S. Likhachev, Reflections on Russia, Boulder — San Francisco — Oxford, 1991. Пер. с англ. Т. Талалаевой под ред. Б. Останина.