Международный благотворительный фонд имени Д.С.Лихачева Академик Дмитрий Сергеевич Лихачев
 
на главную


Воспоминания о Д.С. Лихачеве
> Робин Милнер-Гулланд *


Написано много прекрасных и полных восхищения личностью Дмитрия Сергеевича Лихачева некрологов, которые подробно описывают события его долгой и выдающейся жизни: от заключения на Соловках в молодые годы (где, как это ни удивительно, развился его интерес к занятиям наукой) до перевоплощения в общественного гуру международного уровня в последние годы, начиная с периода гласности. Однако значение его наиболее важных научных трудов, мне кажется, не было столь же детально обсуждено и оценено.

В 1977 г. Дмитрий Сергеевич Лихачев прислал мне письмо, которое было реакцией на мой доклад, посвященный его семидесятилетию и представленный на заседании Британской группы по изучению славянского средневековья (кстати, все еще активно функционирующей), текст которого я (не без некоторого волнения) осмелился послать ему. В то время я не собирался публиковать эту работу, но когда я недавно перечитал ее, впервые за последние двадцать лет, большинство из ее положений показались мне все еще актуальными или, по крайней мере, заслуживающими общественного внимания. Во всяком случае, она обеспечивает необходимый контекст для написанного в ответ письма Д.С.Лихачева, поэтому эта работа также впервые публикуется здесь. Я немного сократил ее, но устоял перед искушением что-либо исправить или дополнить задним числом.

Конечно, Д.С.Лихачев продолжал активно писать почти до последних дней своей жизни, однако его последние работы носили скорее журналистский или публицистический характер, поэтому мне представляется справедливым отметить, что его основные научные труды были завершены к 1977 г.

Наконец, некоторые личные воспоминания. Помимо переписки с Д.С.Лихачевым, главным образом, по поводу планируемой публикации его трудов на Западе, я несколько раз встречался и разговаривал с ним в 60-ые - 70-ые годы. Он был неизменно вежлив и щедро расходовал свое время на молодых и недостаточно информированных западных славистов, хотя уже в то время являлся известным в России академиком, в распоряжении которого была машина с шофером (правда, он, тем не менее, не был огражден от запугивания и нападок властей). Это не было просто общей благожелательностью - он мог быть весьма критичен там, где считал это необходимым, как, например, в случае с одним хорошо известным американским историком, - скорее, это было следствием его убеждения, что западные работы в различных областях русистики могут и должны дополнять то, что не могла адекватно анализировать советская наука из-за политических ограничений или узости взглядов. В разговорах с ним проявлялась широта его интересов и открытость. Однажды я был у него дома в Ленинграде, где царила радостная атмосфера (это было до того, как его дочь и соратник по работе Вера погибла в автокатастрофе). Мы планировали поговорить о средневековой русской литературе, однако, на самом деле, мы очень оживленно говорили исключительно о ленинградских модернистах и сатириках 20 - 30 годов, чьим современником он был. Он показывал слайды произведений Филонова, и мы читали вслух произведения Хармса и обериутов. Этот, несомненно, великий человек был полон ощущения радости жизни - именно таким я запомнил его.

Представление о широте научных интересов Д.С.Лихачева можно составить по библиографии, опубликованной в 1966 г. (с предисловием В.П. Адриановой-Перетц). Библиография насчитывает около 400 наименований. За годы, прошедшие после этой публикации, вышла масса других его работ, многие из которых относятся к числу наиболее важных. Его труды не только многочисленны, но и весьма разнообразны по характеру: предисловия редактора, работы в соавторстве, переводы, художественные альбомы, журналистские pieces d'occasion, горячая полемика в прессе, беседы, тезисы, наряду с такими более традиционными видами, как научные статьи и книги. Его работы не могут быть выстроены в какую-либо иерархию - написанная им короткая рецензия может быть более важной, чем книга в несколько сотен страниц. Заголовки работ также бывают обманчивы: основные положения теории Д.С. Лихачева о культурно-исторических изменениях могут скрываться за таким ограниченным и эзотерическим заголовком, как "Барокко и его русский вариант XVII-го века". Широта научного кругозора ученого удивит любого, кто привык считать его только "историком древнерусской литературы". Первой из перечисленных в очерке 1966 г. работ Д.С. Лихачева является датируемая 1935 годом статья о "воровском языке" (уникальное исследование, получившее высокую оценку в предисловии к недавно вышедшему американскому словарю этого жаргона), а последней работой в этой библиографии является исследование о жизни Баратынского. В промежутке между этими работами мы встречаем самую разнообразную тематику: от архитектуры Петербурга XVIII века до социологического исследования с интригующим названием "Fur wen schreibt der Literaturwissenschaftler?" 1964 г. - Дмитрий Сергеевич публиковался, конечно, на разных языках; среди прочих, редактор упоминает и неопубликованное фундаментальное исследование о поэте XIX века Некрасове, основывающееся на архивной работе.

Его творчество, таким образом, не только обширно, но и разнообразно. Причем это разнообразие носит довольно специфический характер, заслуживающий нашего внимания. Многие крупные ученые были специалистами в более чем одной области: можно вспомнить старшего коллегу Дмитрия Сергеевича, покойного Н.К. Гудзия, который одинаково хорошо ориентировался и в литературе Киевской Руси и в романах Льва Толстого. Однако у Д.С. Лихачева мы почти всегда наблюдаем тесную связь, которую он видит между предметами своих исследований. Темы его исследований, даже наиболее далекие друг от друга, пересекаются и перекрещиваются. Как только кто-нибудь погружается в какую-либо сферу его научной деятельности, он замечает некую повторяемость: узнаются идеи, терминология и, часто, специфические формулировки. Но это, ни в коем случае, не та, свидетельствующая о научной халтуре, повторяемость, которая демонстрирует лишь односторонность мышления и бедность научных идей. Это глубоко творческая повторяемость: Д.С. Лихачев всегда помещает свои идеи в новый контекст, перерабатывает и переоценивает их, представляет их с различным уровнем сложности или простоты. Как он сам пишет: "Развитие научной мысли идет концентрическими кругами, расширяющимися и вовлекающими новые данные, но без утраты данных, накопленных ранее". "Многожанровость" его научного наследия имеет свои причины: меняющийся круг читателей, различные средства информации, через которые распространялись его идеи, различные задачи, для реализации которых эти идеи предназначались. Лихачев, на всех уровнях и в лучшем смысле этого слова, является популяризатором науки: мне представляется показательным, что любимым началом нового абзаца для него были слова "поясняю" или "поясню".

Комплексный характер его научной деятельности имеет и некоторые другие последствия. В своем подходе к науке Д.С.Лихачев не является типичным исследователем "исторических проблем", т.е. тем сортом ученых, которые путем кропотливого анализа доходят до сути определенного явления и затем переходят к следующему. Некоторые интеллектуально привередливые читатели были удивлены и скептически настроены к этому свойству его научного метода. Они не понимают, что его задачи и методология имеют характер, принципиально отличающийся от того, что они привыкли считать интеллектуально респектабельным. В своем подходе он стремится к "энциклопедичности", что является следствием уже упомянутой выше популяризаторской составляющей его научной деятельности. Он в меньшей степени относится к исследователям скрытых глубин, являясь, скорее, составителем карт (на самом деле, иногда трехмерных). Хотя, представляя проблему, он использует множество впечатляющих деталей, мы чувствуем, что его больше интересуют обобщения. Он готов и способен анализировать специфику явления, но этот анализ будет для него более значимым, если он ведет к некоторому общему пониманию взаимосвязи вещей, которое нейтрализует и даже значимо меняет саму их специфику. Его собственная скромность в контексте амбициозности подобной задачи придавала некоторым наиболее оригинальным из его работ предположительный, предварительный характер.

До сих пор я пытался рассматривать работы Д.С.Лихачева в целом для того, чтобы передать их "аромат", указать на общие особенности его исследований.

Теперь я бы хотел более подробно рассмотреть культурно-исторический аспект его идей и остановиться на некоторых работах, иллюстрирующих их. "История культуры" - это тот его концепт, который исключает всеми признанное определение: некоторые авторы используют этот термин как более или менее эквивалентный сравнительной истории искусств, другие - в значительно более социологическом, политическом или даже антропологическом смысле. Для Лихачева, если я правильно его понимаю, этот концепт означает исследование взаимосвязей, создающих структуру общества, прежде всего, иллюстрируемых и обозначаемых художественными достижениями, которые являются наивысшими формами самовыражения общества. Однако данное исследование, конечно, не может носить случайный и ненаправленный характер. Историк культуры, при том огромном пространстве, которое он может исследовать, особо нуждается в определенной и известной исходной точке. Для Лихачева подобной исходной точкой является отдельный текст, в котором "фиксируются" и попадают в исторически определенное измерение самые незначительные нюансы языка и мысли. Можно предположить, что он не отверг бы в качестве эпиграфа к своей научной деятельности первые слова, когда-либо написанные на славянских языках, из Евангелия от Иоанна - "Искони бъ слово". На тот случай, если читатель заблуждается, считая какую-либо из его работ традиционной работой историка литературы, Д.С. Лихачев очень часто первыми же строчками или даже заголовком дает нам понять, что его задачей является переход от литературы и искусства в историко-культурное измерение: так, его основное исследование летописей не случайно называется "Русские летописи и их культурно-историческое значение". Целая серия статей и книг ученого, сосредоточенных на изучении литературного текста, имеет заголовки, которые начинаются словами "Культура Руси … такого-то периода" или выделяют из литературы тот или иной культурно значимый элемент (например, "Человек в литературе Древней Руси", 1958).

Подобным образом, хотя основным "местом действия" большинства его книг является Россия, или, по крайней мере, славянский мир, он часто выходит и на общеевропейский уровень, отрицающий любую попытку говорить о русско-славянской исключительности, с чем мы так часто сталкиваемся в литературе. Следующим исходным компонентом исследований Лихачева, вслед за письменным словом, без сомнения, можно назвать памятники изобразительного искусства. Значительно меньше и менее эксплицитно он пишет об архитектуре, музыке, театральном искусстве и образе жизни, хотя и не игнорирует эти аспекты культуры. Он уделял значительное внимание устной народной культуре, но, очевидно, что это не было его основной областью исследований: устное творчество активно входит в область его научных интересов тогда, когда оно переходит в письменный текст или оказывает влияние на письменный памятник (ср. "Устные истоки художественной системы "Слова о полку Игореве", 1950).

Помимо рассмотрения культуры как всеобъемлющей социальной сферы, Д.С. Лихачев является знатоком культурных микросистем, работающих внутри более крупных структур: таких ограниченных явлений, как одно произведение, или один автор (например, "Етическата система на Владимир Мономах", 1966), более развернутых систем, а именно культурно значимых приемов в контексте всей литературы (например, "L'etiquette litteraire ", 1972, "Stilsysteme der Menschendarstellung in der altrussischen Literatur", 1958), или даже механизмов функционирования целого литературного периода ("Поэтика древнерусской литературы"), или целой микрокосмической сферы человеческой деятельности (""Смеховой мир" древней Руси"). Знакомство с этим многообразием систем, функционирующих вместе в рамках общей системы, приводит Лихачева к очень важному кругу вопросов: что удерживает подобные системы вместе, что представляют собой их связи, более важные и менее важные компоненты, что создает напряжение в этих системах, какие силы действуют на них разрушительно? В историческом плане подобные проблемы неизбежно ведут к вопросам о возникновении и упадке культурных систем и культурно-исторических периодов, об уровне, масштабе и природе культурного влияния. Данные вопросы рассматривались Лихачевым с особым вниманием относительно проблемы происхождения литературы и культуры Киевской Руси в работах с такими характерными названиями, как "The Origination of Independent Russian Culture amid Bizatium and Scandinavia" (1967), "The Type and Character of the Bizantine Influence on Old Russian Literature" (1967) и очень полезной статье "Bizantium and the Emergence of Independent Russian Literature" (1973). По моему мнению, сформулированная Лихачевым в сжатой форме в подобных статьях теория природы и типологии культурного влияния является одним из его наиболее заметных вкладов в теорию истории культуры в целом. Рассматривая литературу в контексте динамических систем, он показывает особую значимость функций жанров - их природы, развития, упадка и взаимодействия. Именно в этой связи его многочисленные публикации, посвященные "Слову о полку Игореве", отличаются особой оригинальностью. Можно с иронией отметить, что автор учебника по текстологии, всякий раз участвуя в обсуждении вызывающего жаркие споры вопроса об авторстве "Слова", проявлял меньшую заинтересованность в обсуждении данной проблемы в текстологическом контексте, чем в контексте системы средневековых жанров и культурно-исторических особенностей XII и XVIII веков. Я знаю, что в эту область необходимо вторгаться крайне осторожно, однако, у меня есть отчетливое ощущение, что в условиях отсутствия новых данных о рукописях, подобный подход определяет значительно более плодотворный анализ не только эстетических характеристик "Слова", но и его происхождения и истории.

Мы уже упоминали о взглядах Д.С.Лихачева на культурно-исторические проблемы. Если рассмотреть его подход в комплексе, можно сделать вывод, что он характеризуется интересом к динамическому и диахроническому аспекту культурных систем. Это редкий и, с моей точки зрения, исключительно ценный вклад в историю культуры. На настоящий момент известно, что такие основоположники данной науки, как Я. Буркхардт (с его фундаментальным исследованием Ренессанса) и Г. Вёльфлин (с его "Основными понятиями истории искусства" и исследованиями барокко) прежде всего интересовались определенными статическими аспектами избранного ими периода, теми, которые отличали его от других и определяли его уникальность. Следующие за ними историки, которые разрабатывали и обсуждали основную периодизацию европейской культуры, воспринимаемую нами сейчас как данность, также, что, без сомнения, вполне объяснимо, пытались найти основные определяющие характеристики того или иного периода. Д.С.Лихачев, хотя и не оставлял без внимания рассмотрения подобных констант, тем не менее, демонстрировал свой постоянный интерес к переходам от одного периода к другому, к переходным стилям и особенностям, ко всему мощному потоку мирового процесса развития цивилизации. Подобные динамические процессы значительно сложнее описывать, чем более постоянные характеристики, но именно они являются важнейшим объектом исследования, если мы хотим понять, как функционирует человеческое общество, и каковы основные механизмы, определяющие его развитие. Вот только один пример: мы точно знаем, что именно изменение и развитие древнерусских летописей интересовало его, когда он в начале своей карьеры начал изучать, затем редактировал, а позднее опирался в дальнейших исследованиях на незаконченную работу Шахматова. Позднее мы наблюдаем интерес Лихачева к взаимодействию различных культурных явлений, которые прослеживаются при переходе от "народных" к "литературным" формам. Характерно, что его основные труды посвящены "поворотным" культурно-историческим моментам: первое приобщение (через "трансплантацию") России к христианской культурной системе; второй важный культурный переворот в России - период барокко в конце XVII века, который он оригинально определяет как российский Ренессанс; и третий период, обращение к которому было наиболее плодотворным, - период "образования Российского государства", время писателя Епифания Премудрого и художника Андрея Рублева (несколько десятилетий до и после 1400 г.), период, на самом деле, очень интересный, переходный статус которого до сих пор не является общепризнанным.

Стоит остановиться на одном из его важнейших научных достижений - выявлении периода с принципиально динамическим характером, для которого он выработал тонкое и, сейчас ставшее классическим, определение - Восточное Предвозрождение. То, что было известным как время поражения русской культуры, конец периода монголо-татарского завоевания и время междоусобной вражды князей, оказывается также временем культурного триумфа. Но триумф и его антитеза - крушение больших надежд на период, который должен был последовать за этим временем, - тонко балансируют и переходят одно в другое. Характеристика Лихачевым периода позднего средневековья как времени не только потенциальных, но и реальных достижений (так мы не можем теперь рассматривать Епифания иначе, как величайшего из известных русских писателей периода в 500 лет между концом XII века и Аввакумом) вызвала достаточное количество прямой и непрямой критики. В частности, историки искусства увидели в этом покушение на их священную территорию, а византинисты различных дисциплин, как на Востоке, так и на Западе, увидели в этом угрозу своим концепциям "заката и упадка" православной Европы в конце эпохи правления Палеологов. Любой механистический подход к связям между общей историей, политической историей и историей искусств был поставлен под сомнение, благодаря способности Лихачева глубоко ценить специфические ценности и эстетические достижения даже не самого выдающегося периода истории. Его исследования, в частности, эстетических функций и значения крайне абстрактного и сложного литературного стиля периода Предвозрождения (периода, который предшествующие специалисты, начиная с В. Ключевского, оценивали как время культурного упадка) привели к революции в нашей оценке литературных достижений позднего средневековья. Он добился этого, анализируя выразительные средства стиля, указывая на новый образ человека и отношение к личности, которое этот образ предполагал, прослеживая аналогичные явления в других областях культуры - в особенности, в изобразительном искусстве, но и в новых религиозных течениях; и через рассмотрение международных связей этого стиля определял его место в поздней средневековой Европе в целом. В ходе своего исследования он проложил путь к переоценке религиозных течений этого времени - в частности, иссихазма, который в дальнейшем активно изучался учеными, как Востока, так и Запада, на протяжении двух последних десятилетий. Высокая оценка духовной жизни этого периода, данная Лихачевым, вызвала шок в более консервативных кругах советской академической науки. Характерно, что наиболее выдающаяся из его работ, посвященных этому периоду, имеет наиболее эзотерический и необычно звучащий заголовок: "Некоторые задачи второго южнославянского влияния на Руси" (1960). В этом заглавии есть также определенный иронический компонент, состоящий в том, что тонкое и динамически ориентированное отношение Д.С.Лихачева к "влияниям" ставит всю поверхностную концепцию "второго южнославянского влияния" под сомнение.

Интерес Лихачева к динамике культуры привел его к переоценке всей системы недостаточно изученных моментов переходных периодов и тех точек, где разные культурные явления входят в контакт и создают новые модели цивилизации. Это также привело его к диахроническому взгляду на судьбу культурных (прежде всего, литературных) способов выражения на протяжении длительных периодов времени: "У нас в литературоведении очень мало "сквозных тем", охватывающих одно явление за несколько веков, на многих писателях и по возможности на многих литературах".

В продолжение своей мысли, он фактически дает описание специфики своего научного таланта (и своего достаточно изолированного положения в советской науке): "Приходится пожалеть, что у нас слишком мало литературоведов энциклопедистов, литературоведов, выходящих за пределы своих излюбленных тем". Его собственная разработка подобного проекта иногда приводила к неожиданным результатам: многие читатели "Поэтики древнерусской литературы" были, без сомнения, удивлены не только тем, как много места посвящено, казалось бы, "европеизированному" XVIII веку, но и тем, что последняя часть работы содержит крайне подробный анализ таких писателей XIX века, как Гончаров, Достоевский и Салтыков-Щедрин. Со средневековыми авторами в исследовании Лихачева их объединяют различные способы представления самого времени как важнейшей категории среди литературных изобразительных приемов. Когда эта же книга заканчивается главой "Зачем изучать поэтику?", мы понимаем, что древнерусская литература вряд ли вообще является основным предметом исследования. Этим основным предметом следует назвать меняющиеся на протяжении веков способы эстетического отражения действительности.

Логическим продолжением постоянно применяемой Д.С.Лихачевым экстраполяции анализа средневековья на другие сферы является для него выход данного анализа на современность и, возможно, еще дальше - в будущее. Смелые шаги в этом направлении были сделаны им в работах последнего десятилетия (или примерно в это время) - отметим небольшую книгу "Художественное наследие Древней Руси и современность" (1971), написанную им в сотрудничестве с дочерью Верой и, прежде всего, статью в "Новом мире", опубликованную в 1969 г. (в одном из последних номеров, выпущенных Твардовским) с примечательным заголовком "Литература будущего как предмет изучения". Удивленному читателю, считающему, что специалисту по средневековью незачем погружаться в модную футурологию, он спокойно отвечает, что многовековая перспектива на самом деле является важным преимуществом в оценке направлений развития литературы. Что касается футурологии, то он не делает предсказаний, он просто намечает небольшое число линий литературно-культурного развития, продолжение и развитие которых мы можем ожидать в будущем. Основной акцент его обращения при этом направлен не столько в будущее, сколько к постоянно меняющемуся настоящему: "Настоящее и современное - это не неподвижность, а движение вперед…Мы не свидетели - мы участники и при этом все - не только писатели, но и читатели; не только те, кто пишет о настоящем, но и те, кто занимается прошлым, при том самым отдаленным".

Его забота о современной культуре и качестве жизни выходит за рамки научных статей. Многие годы он был движущей силой, стоящей за усилиями по сохранению и украшению Ленинграда и его окрестностей: в начале 60-х он был активным членом Городского Совета. Он направлял и воодушевлял современных художников, мыслителей и писателей; его длительная переписка с известным поэтом Заболоцким, когда последний, находясь в ссылке, работал над переводами с древнерусского, давала значительные литературные плоды; позже он представлял том стихов молодого поэта-экспериментатора Виктора Сосноры, "несентиментальной" переработке которого "Сказа о граде Китеже", я полагаю, уготована судьба стать современной классикой.

Однако я чувствую, что было бы ошибкой представлять взгляды Лихачева, как простое движение дальше и дальше, из века в век, в постоянном поиске переходов, метаморфоз, движения. Подобная жажда динамизма всегда имеет для него свой смысл, она защищена от соскальзывания в бесконтрольный релятивизм постоянным вниманием к великим константам европейской культуры. В основе его работ по текстологии лежит не придирчивая формалистская педантичность, а глубокий философский интерес к природе и значимости текста, с которым и автор, и переписчик, и редактор, и читатель, и историк вступает в собственные взаимоотношения. В своей работе "Эстетическая оценка и текстологическое исследование" он противопоставляет - без предпочтения - "статичность" эстетического подхода к тексту и "динамичность" исторического подхода. Подобное противопоставление статики и динамики проходит через все его работы на культурно-исторические темы, придавая им устойчиво диалектический характер: не кажется ли вам весьма интересным наблюдать, как он пытается через эту диалектику пересмотреть "древний спор" между философией и поэзией, который Платон считал столь увлекательным? Во всяком случае, мне представляется, что он является самым значительным из пост гегельянских мыслителей и историков, в котором глубокое стремление понять движущие силы прошлых столетий сочетается с живым оптимизмом и, может быть, неожиданной верой в возможность культурного прогресса.

Кроме того, на более приземленном уровне, мы должны отдать дань тому, кто, как многие знают на собственном опыте, реализовывал своё чувство культурного многообразия в исключительной открытости, готовности помочь, восприимчивости ко всему новому. Всегда находящий время для коллег из за рубежа, беспокоящийся о научных и издательских контактах, пересекающих границы, с подлинным интернационализмом своих взглядов, он является наиболее убедительным адвокатом богатства тысячелетнего культурного опыта России из всех известных нашему поколению. Мы все еще долго будем пользоваться плодами его неустанной деятельности.

 

* Робин Милнер-Гулланд с 1960-х гг. является профессором русских и восточноевропейских исследований университета Sussex (Школа европейских исследований), автор ряда статей и книг по русской культуре. Он активно выступал с лекциями и в средствах массовой информации (в том числе, и в России), является избранным членом Общества Древностей.