Международный благотворительный фонд имени Д.С.Лихачева Академик Дмитрий Сергеевич Лихачев
 
на главную


Воспоминания о Д.С. Лихачеве
> Николай Рязановский *

Дмитрий Лихачев и Россия: критическая оценка

Кого в современной России можно назвать главными национальными идеологами? На ум немедленно приходят два имени: Александр Исаевич Солженицын и Дмитрий Сергеевич Лихачев. При этом каждый из них, несомненно, не является только национальным идеологом. Первый — знаменитый современный русский писатель, второй — один из выдающихся русских ученых, признанный специалист в области языка, литературы, летописей — фактически во всех аспектах культурного и исторического развития допетровской Руси. Какими бы ни были судьба и будущее русской национальной идеи, эти два человека останутся в истории как великий писатель и великий ученый. Не являясь главным предметом их деятельности, русский национализм все же стал неотъемлемой частью их жизни, работы и творчества. Мысли Солженицына о национальном вопросе неоднократно излагались как в истинном, так и в ложном свете, их обсуждали и анализировали, полностью удовлетворив интерес западного читателя, тогда как позиции Лихачева было уделено довольно скромное место. Именно ею я и хочу заняться1.

Прежде всего о терминологии. Сам Лихачев считает «национализм» негативным понятием, подразумевающим враждебное отношение одного народа к другому. Позитивную идеологию, основанную на любви к собственному народу, но не ограничивающуюся национальными рамками, он называет «патриотизмом» (русское и английское слова в данном случае близки и потому искажения смысла не происходит). В этой статье я буду придерживаться терминологии Лихачева, тем более что она подчеркивает хронологическую и историческую преемственность. Эрнест Геллнер и многие другие авторы видят в национализме основанную на разуме веру в современном индустриальном обществе, но при этом и веру, и общество рассматривают так, словно у них нет исторического прошлого. Здесь может помочь отделение протонационализма от национализма или иная классификация.

Именно органичной, при всем своем разнообразии единой, постоянно развивающейся, поразительно богатой и невероятно красивой русской культуре (в основном допетровскому ее периоду) и посвятил свою долгую жизнь (родился в 1906), неустанные труды и множество публикаций Д. С. Лихачев. Результаты говорят сами за себя. Лихачев получил признание как один из ведущих специалистов в области русских летописей и, соответственно, как знаток истории древней Руси. Он очень профессионально и зачастую оригинально пишет о многих памятниках русской литературы допетровской эпохи, подчеркивая их ценность. Он сделал больше, чем кто-либо, в области классификации и периодизации литературных произведений этого периода, разъясняя читателю тенденции, эволюцию и достижения древнерусской литературы. Почитатели Лихачева пишут о том, что он практически один открыл и, так сказать, заново создал блистательную культуру древней Руси, что он сделал для русской литературы примерно то же, что в свое время сделали открыватели русских икон.

Лихачев настаивает на приоритете исторического подхода и тем самым находится в фарватере российской историографии. В своих работах он часто ссылается на Ключевского, а из историков советского периода — на Грекова. Как мне кажется, исторический подход наилучшим образом позволяет осмыслить историю России, хотя, как и любые другие интерпретации истории, не лишен своих недостатков. Один из них — его трактовка возникновения Киевской Руси и ее влияния на развитие народов Украины, Белоруссии и России (великороссов). Лихачев патетично рассуждает об изначальном единстве этих трех народов и много пишет об этом в своих обширных культурологических исследованиях2.

Он придерживается довольно радикального, но вполне научного взгляда на такие вопросы, как специфика и масштабы культуры в Киевской и допетровской Руси, грамотность населения (включая знаменитые берестяные грамоты) и, конечно же, непрерывность развития культуры. Его крайности — это всегда положительные крайности. Лихачев, например, любит писать о русских первопроходцах, которые принесли в Сибирь книги и книжность — довольно спорное мнение, хотя определенные книги, конечно же, были необходимы для внедрения православия и для элементарного административного управления. Что касается масштабного и сложного вопроса о качественных характеристиках древнерусской (особенно послекиевской) Руси, то, должен признаться, труды Лихачева помогли мне лучше понять и оценить те или иные конкретные произведения. Но порой для меня остается непостижимым, как он обнаруживает высокую эстетическую ценность и психологическую глубину в кратких записях летописцев (таких, например, как признание добродетелей в злейшем враге или всепоглощающее сострадание), хотя я без особого труда воспринимаю их в иконах.

Более полувека Лихачева волновала тема духовности, совести, самосознания России. В своей блестящей книге «Национальное самосознание древней Руси»3он создал впечатляющий образ этой духовности: патриотической, пронизанной национальной идеей, всесторонней и прослеживаемой от самых ранних летописей до XVII столетия. Хотя специалист и даже простой читатель могли бы не согласиться с некоторыми его утверждениями, они находились под слишком большим впечатлением, чтобы оспаривать убедительную, порой неотразимую концепцию в целом. Наука (а, по мнению некоторых, и сама древняя Русь) обрела новый голос. Эта небольшая книга прекрасно работала на патриотизм военного времени, хотя, и это следует отметить особо, в ней совершенно не упоминалась классовая борьба как часть (а тем более как движущая сила) русской истории.

В своих длительных поисках русского национального самосознания и русского характера Лихачев пришел к выводу, что они связаны с понятиями всечеловечности, или универсальности. Творчество Достоевского заложило основу для такого понимания России, но его взгляды нуждались в расширении. Знаменитую речь Достоевского при открытии памятника Пушкину следовало дополнить или, скорее, усилить: «Достоевский только в силу ограниченности представления своего времени о древнерусской литературе не знал, что, приписываемые им Пушкину „чувства- идеи“ и необыкновенная восприимчивость Пушкина ко всем явлениям культуры Европы существовали уже в Древней Руси и существовали в полной мере»4.

Они существовали уже на заре русской истории и даже в доисторический период, поскольку для расселения восточнославянских племен по обширным равнинам не было естественных преград и поскольку они смешивались на равных правах с другими народами. Вот почему восточнославянские и финские племена пригласили варягов управлять ими. Они же вместе с другими племенами совершали знаменитые походы в Византию. Крещение повлекло за собой присутствие и огромное влияние греков, а также связало русских с южными славянами. Естественно, в Киевском государстве не обошлось без жестокости и усобиц, но в целом объединение племен прошло мирно. Исконно русская открытость, терпимость и справедливость по отношению к другим народам сохранились и в последующие периоды истории, когда частью русского мира стали турки, татары, народы Сибири и другие этнические группы.

Однако за пределами темы всечеловечности суждения Лихачева о русском характере и самосознании становятся более сложными и запутанными, тем более что они разбросаны по его многочисленным выступлениям и публикациям. Лихачев подчеркивает изменчивость и историческую обусловленность этой темы, призывает признать различие характеров у представителей одного народа и даже говорит о том, что любая национальная добродетель имеет свой порок, подобно отбрасываемой предметом тени. Иначе говоря, оговорок множество, в этой статье рассмотреть их все невозможно. Тем не менее, по причине психологического и, несомненно, методологического предпочтения автором положительных, а не отрицательных качеств (к этому мы еще вернемся), а также ввиду явной увлеченности предметом своего изложения, читатель работ Лихачева встречается с ранее незнакомыми положительными качествами русских. Помимо всего прочего, это широкая натура, соответствующая вольным просторам России; правдоискательство; поэтичность и индивидуализм в парадоксальном, но плодотворном сочетании с хоровым принципом; страстность в литературе, искусстве, музыке и архитектуре. «И все-таки есть одна черта в русской культуре, которая явственно сказывается во всех ее областях: это значение эстетического начала. „Аргумент красоты“ сыграл первенствующую роль при выборе веры Владимиром Святославичем»5.

Хотя Лихачев, безусловно, страстный поклонник древней Руси, к славянофилам он не принадлежит. Среди главных отличий: коллективизм, община, соборность у славянофилов в противовес подчеркнутому индивидуализму у Лихачева, о чем свидетельствует и его положительное отношение к Петру Великому, петровским реформам и современной России.

«Реформы эти были подготовлены не только отдельными аспектами XVII века. Они логически вырастали из всего предыдущего развития русской культуры, которая уже переходила от средневековья к современному периоду. Прорыв, сделанный Петром в „символической системе“ средневековой культуры был логически обусловленным. До его царствования люди не знали того, что переход уже начался, а теперь знали. Это осознание обусловило и изменения в „символической системе“, т.е. ношение европейской одежды, введение новой военной формы, „выскабливание“ бород, реорганизацию всей военной и административной терминологии по европейскому образцу и признание европейского искусства. Эти символические перемены ускорили развитие новых явлений в культуре»6.

Сам император был прекрасным олицетворением своего времени: «Петр как личность был типичным порождением русской культуры конца XVII в. Уточняя, мы могли бы сказать, что он со всеми его противоречивыми чертами был порождением русского барокко конца XVII в., в котором особенно сильны были ренессансные явления: склонность к просветительству и реформаторству, к научному отношению к миру, к известному барочному „демократизму“, к синтезу наук, ремесел и искусств, к характерной для русского барокко энциклопедичности образования, к барочному представлению государственности и долге монарха перед своей державой и ее подданными, к пониманию истории как цепи героических событий и поступков, чувствительность к западным, европейским влияниям и т.д. Даже сама мысль Петра о переходе просвещения из одной страны в другую по часовой стрелке, высказанная им в его речи при спуске корабля „Илья пророк“, была типично барочной»7.

И в заключение:

«Чем больше мы изучаем изменения и развитие русской культуры в XIV-XVII вв., с одной стороны, и ее судьбу в новое время — в XVIII-XIX вв. — с другой, тем отчетливее цельность всего процесса. В этом цельном процессе эпоха Петровских реформ была эпохой „осознания“ совершающегося и поэтому эпохой очень важной, но не вносящей ничего катастрофического в развитие русской культуры»8.

Таким образом, Петр I, сохраняя свое величие, органично вписывается в поступательно развивающуюся историю России и ее культуры.

Лихачев любит эту культуру и эту страну. Особое значение здесь имеет его связь с Санкт-Петербургом, городом, где он родился, где прошли его детство и юность, где он окончил университет, состоялся как ученый и стал академиком, где он с 1954 года успешно возглавлял сначала сектор, а потом отделение древнерусской литературы в Академии наук. Атмосфера этого города, не существовавшего в допетровской Руси, великолепной столицы империи, с ее зданиями, улицами и другими памятниками эпохи, не просто присутствовала в его жизни, но и пронизывала творчество, особенно те его работы, где он пишет о парках, сохранении наследия, экологии и новой русской литературе — Пушкине, Достоевском, Блоке. Недавно Лихачев стал первым почетным гражданином нового Санкт-Петербурга в обновленной России. (Это звание существовало и до революции)9.

Но был еще и Киев — столица древней Руси, одна из его путеводных звезд. Нельзя, конечно, забывать и о Москве. Лихачев не ограничивается привязанностью к признанным центрам, он с восторгом пишет о местах менее известных. Вот, например, что он говорит о Русском Севере, в который влюбился, едва там оказался. «Русский Север! Мне трудно выразить словами мое восхищение, мое преклонение перед этим краем. Когда впервые мальчиком тринадцати лет я проехал по Баренцеву и Белому морям, по Северной Двине, побывал у поморов в крестьянских избах, послушал песни и сказки, посмотрел на этих необыкновенно красивых людей, державшихся просто и с достоинством, я был совершенно ошеломлен. Мне показалось — только так и можно жить по-настоящему: размеренно и легко, трудясь и получая от этого труда столько удовлетворения. В каком крепко сложенном карбасе мне довелось плыть („идти“, сказали бы поморы), каким волшебным мне показалось рыболовство и охота. А какой необыкновенный язык, песни, рассказы! А ведь я был совсем еще мальчиком, и пребывание на Севере было совсем коротким — всего месяц, — месяц летний, дни длинные, закаты сразу переходили в восходы, краски менялись на воде и в небе каждые пять минут, но волшебство оставалось все тем же. И вот сейчас, спустя шестьдесят лет, я готов поклясться, что лучшего края я не видел. Я зачарован им до конца моих дней.

Почему же? В Русском Севере удивительнейшее сочетание настоящего и прошлого, современности и истории (и какой истории — русской! — самой значительной, самой трагической в прошлом и самой „философской“), человека и природы, акварельной лиричности воды, земли, неба, грозной силы камня, бурь, холода снега и воздуха… Но самое главное, чем Север не может не тронуть сердце каждого русского человека, — это тем, что он самый русский. Он не только душевно русский, он русский тем, что сыграл выдающуюся роль в русской культуре. Он не только спасал Россию в самые тяжкие времена русской истории — в эпоху польско-шведской интервенции, в эпоху первой Отечественной и Великой, он спас нам от забвения русские былины, русские старинные обычаи, русскую деревянную архитектуру, русскую музыкальную культуру, русскую великую лирическую стихию — песенную, словесную, русские трудовые традиции — крестьянские, ремесленные, мореходные, рыболовецкие. Отсюда вышли замечательные русские землепроходцы и путешественники, полярники и беспримерные по стойкости войны»10.

И все же патриотизм Лихачева отличается от заурядного национализма, который прославляет только свое. Как мы уже видели, Лихачев считает особым достоинством и добродетелью русских невероятную открытость, принятие других народов и чужих культур. Именно в этой способности к взаимосвязи и взаимодействию он видит ключ к пониманию великого культурного подвига России. В интервью с программным названием «Чем „несамостоятельнее“ любая культура, тем она самостоятельнее», Лихачев высказался следующим образом:

"Существует ли «несамостоятельность» древнерусской литературы? Не только каждая литература, но и каждая культура "несамостоятельна «. Настоящие ценности культуры развиваются только в соприкосновении с другими культурами, вырастают на богатой культурной почве и учитывают опыт соседей. Может ли развиваться зерно в стакане дистиллированной воды? Может, но пока не иссякнут собственные силы зерна, затем растение погибнет, и очень быстро. Отсюда ясно: чем „несамостоятельнее“ любая культура, тем она самостоятельнее. Русской культуре (и литературе, разумеется) очень повезло. Она росла на широкой равнине, соединенной с Востоком и Западом, Севером и Югом. Ее корни не только в собственной почве, но в Византии, а через нее в античности, в славянском юго-востоке Европы (и прежде всего в Болгарии), в Скандинавии, в многонациональности государства Древней Руси, в которое на равных основаниях входили угро-финские народности (чудь, меря, весь участвовали даже в походах русских князей), в тюркских народах. Русь в XI-XII веках тесно соприкасалась с венграми, с западными славянами. Все эти соприкосновения еще шире разрастались в последующее время. Одно перечисление народов, входивших с нами в соприкосновение, говорит о мощи и самостоятельности русской культуры, умевшей заимствовать многое у них и остаться самой собой. А что было бы, если бы мы были отгорожены от Европы и Востока китайской стеной? Мы остались бы в мировой культуре глубокими провинциалами»11.

Как бы ни относиться к теории Лихачева об особой восприимчивости русских, она, несомненно, согласуется с его личным жизненным опытом. В детстве Лихачев получил отличное образование, включая иностранные языки и другие гуманитарные дисциплины, с юных лет был ненасытным читателем. В 1928 году Лихачев стал выпускником Ленинградского университета по двум специальностям — романо-германская филология и славяно-русская филология. Он написал дипломные работы по Шекспиру и по русской литературе XVII века, а именно, по повестям о патриархе Никоне. После нескольких лет заключения, принудительного труда и ссылки за принадлежность к невинному студенческому кружку, Лихачев стал признанным специалистом, но не в шекспироведении или других «романо- германских» дисциплинах, а по русской литературе допетровского периода. Тем не менее он поддерживал и даже расширял свой обширный круг интересов, включая историю парков и садов; при этом, скажем, Диккенс был ему так же близок, как русские классики. Что гораздо важнее — в профессиональной области Лихачеву был свойственен масштабный подход. Ограничусь оценкой профессора-византолога Дмитрия Оболенского, который считает, что самое значительное научное достижение Лихачева — в удачной трактовке развития русской литературы от ее истоков до XVIII века во взаимосвязи с русско-славянским миром.12 Это достижение тем более примечательно, что было сделано в советский период.

Лихачев считает, что русская культура является частью европейской культуры, и многие его конкретные исследования посвящены подтверждению этой связи. Его положительная оценка Петра Великого основана на убежденности в том, что этот реформатор приблизил Россию к Европе и помог ей избавиться от пережитков, препятствовавших участию в общеевропейском процессе. Но, как видно из его понимания Киевского государства и дальнейшей экспансии России, Лихачев приветствует ее связи как с Востоком, так и с Западом, не имея на этот счет предубеждений.

В отличие от всех (или почти всех) приверженцев национализма Лихачев выражает свою любовь к другим странам и народам. В первую очередь к Болгарии, которую Лихачев прекрасно знает и которая сыграла важную роль в его жизни и научных занятиях. Тема «Лихачев и Болгария» не менее уместна, чем «Лихачев и Россия». Конечно же, Болгария — особый случай. Древняя Болгария была наставником древней Руси; более того, она являлась еще одним воплощением древнеславянской культуры — главного предмета интереса и любви Лихачева на протяжении всей его жизни. Болгария воздала должное своему знаменитому русскому почитателю, присудив ему почти все награды и звания, какие только можно было присудить13. Но Лихачев с таким же восторгом и даже страстью пишет о горных ландшафтах Грузии, английских парках и шотландском высокогорье:

«В пейзажах Шотландии, в Хайленде, которые многие считают (признаюсь, и я тоже) красивейшими, поражает необыкновенная лаконичность лирического чувства. Это почти обнаженная поэзия… Горы, поднявшие на свои мощные склоны луга, пастбища, овец, а вслед за ними и людей, внушают какое-то особое доверие»14.

Лихачев неоднократно выражал сожаление о том, что жизненные обстоятельства позволили ему познакомиться лишь с немногими странами и народами. Он поразительно последователен: все его высказывания от научных публикаций в академических изданиях до программных деклараций, интервью и случайных комментариев свидетельствуют о его восторженном отношении к зарубежному миру15.Как и в случае с Россией, этот восторг постоянен и неутолим. В одном интервью в ответ на вопрос о том, какие произведения западной литературы XX века он любит, Лихачев сказал, что ему легче перечислить тех авторов, которых ему не хочется перечитывать16.

Таким образом, в Лихачеве русский патриотизм сочетается с открытостью, искренним пониманием зарубежного мира и восхищенным отношением к нему и, конечно же, с его потрясающей ученостью. С приходом гласности он стал видным общественным деятелем в Ленинграде (теперь это снова Санкт-Петербург), в его городском совете, парламенте страны и центром притяжения в стране, пребывающей в поисках устойчивости, ценностей и образцов для подражания. Деятельность Лихачева, а следовательно, и его влияние охватывает самые разные области, не упомянутые в этой статье. Примечательно, что он, возможно, — самый значительный хранитель исторического прошлого России и ее культурных памятников и один из ведущих экологов страны. Лихачева называют совестью российской интеллигенции и даже совестью России. Все это впечатляет.

Однако моя оценка — критическая, а, как гласит русская поговорка, «даже на солнце есть пятна». Применительно к Лихачеву эти пятна оказываются самыми разными. Я уже высказывал свое мнение (которое, конечно же, можно критиковать с противоположных сторон) о том, что по большинству вопросов русской культуры и истории Лихачев занимает исключительно одобрительную и безоговорочно позитивную позицию, которая однако же является научно и исторически обоснованной. Не отражая мнение большинства, эта позиция, как правило, способствует появлению новых элементов в спорах специалистов и иногда меняет расположение сил. Ее отличает инновационный подход и оригинальность. Тем не менее, возникает впечатление, что патриотизм порой преобладает над наукой.

Рассмотрим, например, двоеверие — переплетение язычества и христианства, которое вызывает озабоченность Русской Православной церкви на протяжении тысячелетия и изучается исторической наукой со времени ее возникновения в России. Она связана с более общей темой распространения христианства в Европе и других частях света и внимательно изучалась историками. Однако единственное, что видит здесь Лихачев, — это лучезарное сияние и последовательное развитие русской культуры. В России, утверждает он, никакого двоеверия не было. Языческих богов, т.е. верхний уровень язычества, легко ниспровергли, а нижний уровень (нравственность и народные обычаи) прекрасно сочетался с христианством и естественно в него вписался. Этот довод подкреплен стандартной ссылкой на сравнительно легкую победу христианства на Руси и менее распространенным утверждением о постепенном перерастании древних традиций (таких, как общинный деревенский труд) в христианскую заботу о ближнем. Не очень убедительное и избегающее свидетельств об обратном, это утверждение поддержано следующим логическим построением: «Значит, двоеверие? Нет, и не двоеверие! Двоеверия вообще не может быть: либо вера одна, либо ее нет»17.И еще: «Принятие христианства не отменило низшего слоя язычества, подобно тому как высшая математика не отменила собой элементарной. Нет двух наук в математике, не было двоеверия и в крестьянской среде». Как просто!18

А вот как Лихачев излагает историю первопечатника Ивана Федорова, примечательной фигуры русской и славянской культуры. Основатель (или один из основателей) печатного дела в России в царствование Ивана Грозного, Иван Федоров покинул ее около 1565 года, чтобы продолжить свое дело в Литве и во Львове. О московском периоде его жизни и о причинах отъезда известно очень мало. Лихачев отвергает высказывавшиеся ранее предположения о бегстве Федорова от переписчиков, выступивших против новой техники, или из-за разногласий с церковью (последнее на том основании, что церковь благословила его труд, как будто бы такое благословение гарантирует отсутствие проблем). Он объясняет переезд Ивана Федорова и дальнейшую его жизнь как подвиг, направленный на распространение и защиту православия и восточных славян на западных рубежах. В этом вопросе Лихачев близок Николаю Самвеляну, автору патриотических исторических романов. Конечно, следует различать воззрения ведущего историка культуры и взгляды автора исторических романов. К сожалению, Лихачев сам усложняет это различение, поскольку публично рекомендует произведения Самвеляна, пишет послесловие к его книге и утверждает, что в тех случаях, когда писатель не располагает историческими свидетельствами, на его стороне историческая логика19.

Возникают серьезные вопросы, связанные с общими представлениями Лихачева об истории и культуре. По происхождению он — православный, точнее, русский православный, однако в его понимании человека и мира особого православия не ощущается. Единственное и главное исключение — постоянное обращение академика к понятию «доброта» как к присущей русским особенности характера и как к всеобщему нравственному идеалу. В целом Лихачев занимается достаточно прагматичным и приземленным морализаторством, которое, впрочем, оживляет его колоссальное уважение, почти преклонение перед высокой культурой. Обращаясь к молодежи, он указывает, что и когда надевать, отчитывает за то, что в автобусах она не уступает место старикам, и настоятельно рекомендует заучивать Пушкина наизусть. Сходные советы он по разным поводам дает и другим группам людей, усиливая патетику и нравственный накал сообразно обстоятельствам. Вершиной, вероятно, являются следующие «девять заповедей человечности»:

«Не убий и не начинай войны; не помысли народ свой врагом других народов; не укради и не присваивай труда брата своего; ищи в науке только истину и не пользуйся ею во зло или ради корысти; уважай мысли и чувства братьев своих; чти родителей и прародителей своих и все сотворимое ими сохраняй и почитай; чти природу как матерь свою и помощницу; пусть труд и мысли твои будут трудом и мыслями свободного творца, а не раба; пусть свободным будет все, ибо все рождается свободным…»20

Слова Лихачева становятся особенно патетичными, когда он обращается к теме высокой культуры. Пушкин в его изложении становится нравственным и психологическим, литературным и эстетическим идеалом. Вслед за Аполлоном Григорьевым Лихачев заявляет: «Пушкин — это наше все»21. (Один из самых поразительных примеров культа Пушкина в России). Впрочем, другие колоссы русской культуры представлены в почти таких же восторженных тонах. В определенном смысле все остальное не имеет значения или имеет его в той степени, в какой оно приближается к идеалу высокой культуры или хотя бы пытается к нему приблизиться. Только идеальное для Лихачева реально. Академик с готовностью объясняет: «Когда пишется история искусств, в нее включаются только высшие достижения, лучшие произведения. По произведениям посредственным или плохим нельзя построить историю живописи или литературы»22. Такой подход уместен, возможно, при написании таких книг, как «Великое наследие: Классические произведения литературы древней Руси»23 , но вряд ли пригоден при рассмотрении сложнейших проблем человеческой истории и культуры.

С одной стороны, отождествление нравственности и культуры — сложная и опасная позиция, даже если, мягко говоря, речь идет не о полной их идентичности, а о культурной основе этики 24. Разве нацизм возник потому, что немцы были самым некультурным народом мира? Еще ближе к теме: могла бы советская система существовать в системе ценностей Лихачева?25 Я допускаю, что Лихачев готов исключить из культуры все, что он считает безнравственным, но в таком случае мы получим лишь тавтологию, а не попытку откровенно взглянуть на современное состояние человечества и его историю. Кажется, Лихачеву нечего сказать о болезненном, злом и отрицательном, кроме того, что его не должно быть (и что оно не существует)26.

Но вернемся к патриотизму Лихачева и его видению России — идеалистическому образу народа как средоточия человечности, взаимопонимания, любви и прогресса, линейно выстроенного от семьи и места проживания к единому миру.

«Осознанная любовь к своему народу не соединима с ненавистью к другим. Любя свой народ, свою семью, скорее будешь любить другие народы и другие семьи и людей. В каждом человеке существует общая настроенность на ненависть или на любовь, на отъединение себя от других или на признание чужого — не всякого чужого, конечно, а лучшего в чужом — неотделимая от умения заметить это лучшее. Поэтому ненависть к другим народам (шовинизм) рано или поздно переходит и на часть своего народа — хотя бы на тех, кто не признает национализма. Если доминирует в человеке общая настроенность к восприятию чужих культур, то она неизбежно приводит его к ясному осознанию ценности своей собственной. Поэтому в высших, осознанных своих проявлениях национальность всегда миролюбива, активно миролюбива, а не просто безразлична к другим национальностям»27.

Ах, если бы это было так!

* Николай Рязановский — профессор истории в Университете Беркли (США, Калифорния). С 1977 г. — президент Американской ассоциации развития славяноведения

Источник: Культура и общество: Альманах Международного благотворительного фонда имени Д. С. Лихачева. СПб., 2006. Вып. 2–3. С. 41–52


1 Лихачев — чрезвычайно плодовитый и зачастую повторяющийся автор. Практически все его труды важны для этой статьи, что весьма усложняет мою задачу. Я ограничусь цитатами, в которых излагаются его главные или самые противоречивые идеи, и постараюсь избежать подробного описания общего хода его мысли. Полный перечень ссылок занял бы больше места, чем вся моя статья. Фундаментальную библиографию см.: Дмитрий Сергеевич Лихачев. Материалы к библиографии ученых СССР. Серия «Литература и язык». Вып. 17, 3-е расширенное издание. М., 1989. В этой книге приведены труды Лихачева и работы о нем (триста страниц мелким шрифтом).

2 Будучи сторонником традиционной трактовки периода Киевской Руси, я не разделяю свойственного Лихачеву нравственного накала и сопоставлений этого времени с более поздними историческими периодами. Единство в XII веке не является гарантией единства в последующие века, не говоря уже о XX или XXI. История, как прекрасно знает Лихачев, предполагает эволюцию.

3 Лихачев Д. С. Национальное самосознание древней Руси. М.; Л., 1945. Слово «национальное» тогда еще не воспринималось Лихачевым как негативное.

4Лихачев Д. С. Книга беспокойств: Воспоминания, статьи, беседы. М., 1991. С. 264.

5 Лихачев Д. С. Я вспоминаю. М., 1991. С. 154.

6Лихачев Д. С. Было ли развитие русской культуры нарушено реформами Петра Великого? // Изучение культур славянских народов. Серия «Советские этнографические исследования». 1. М., 1987. С. 91–96.<

7Там же. С. 94, 95.

8 Там же. С. 96.

9 «Санкт-Петербургские ведомости». 27 мая 1993. № 118. Газета сообщила, что она проводила среди своих читателей опрос-анкету о кандидатах, достойных этого звания, и подавляющее большинство голосов было отдано Лихачеву.

10 Лихачев Д. С. Книга беспокойств. С. 289–291.

11 Лихачев Д. С. Чем «несамостоятельнее» любая культура, тем она самостоятельнее // Вопросы литературы. 1996. № 12. С. 111–112.

12 Obolensky Dimitri. Medieval Russian Culture in the Writings of D. S. Likhachev // The Byzantine Inheritance of Eastern Europe. London, 1982.

13 Двадцать три ссылки на почетные звания, награды, назначения и приглашения прочитать лекции, провести исследования или консультации приведены в биографической аннотации Лихачева, которая заканчивается 1988 годом. Дмитрий Сергеевич Лихачев, р. 3–10.

14 OLikhachev Dmitrii S. Reflections on Russia, ed. Nicolai N. Petro. Boulder, CO. 1991 P. 24.

15 В отличие от Лихачева и независимо от того, что они заявляют в своих учениях, большинство идеологов национализма, даже обладающие высоким интеллектуальным и культурным багажом, испытывают неприязнь к зарубежному миру при непосредственном контакте с ним. См. например, мой анализ отношения братьев Киреевских к Германии: Nicholas V. Riasanovsky. Russia and the West in the Teaching of Slavophiles: A Study of Romantic Ideology. Cambridge, MA., 1952. P. 60–62.

16 Лихачев Д. С. Чем «несамостоятельнее» любая культура… С. 120.

17 Лихачев Д. С. Крещение Руси и государство Русь // Новый мир. 1988. № 6. С. 249–268.

18 Там же. С. 256.

19 Лихачев Д. С. Подвиг Ивана Федорова // Правда. № 348, от 14 декабря 1983; Лихачев Дмитрий, Самвелян Николай. Диалоги о дне вчерашнем, сегодняшнем и завтрашнем. М., 1988; Лихачев Дмитрий. Таинственный посол добра (Послесловие) // Самвелян Николай. Московии таинственный посол. 2-е изд. М., 1984. С. 249–254.

20 Лихачев Д. С. Я вспоминаю… С. 226.

21 «Пушкин — это наше все». Книга беспокойств… С. 305–308.

22 Там же. С. 326. Или еще более грандиозно: “Культура – это то, что в значительной мере оправдывает перед Богом существование народа и нации”. В статье: Культура как целостная среда // Новый мир. 1994. № 8.

23 Лихачев Д. С. Великое наследие: Классические произведения литературы древней Руси. М., 1975.

24 Корнями культурных воззрений Лихачева являются романтизм, гегелианство, немецкая философия идеализма в целом, а также замечательный расцвет интеллектуального, литературного и художественного творчества в России, так называемый Серебряный век. См.: Francoise Lesourd. Une expression nouvelle de l’idee nationale russe: Dmitrii Likhacev // Cahiers du monde russe et sovietique, 28 (1987). P. 322–345. Я согласен с общими рассуждениями Лесур, и мне понятно ее особое внимание к философу Н. О. Лосскому, одному из учителей Лихачева.

25Лихачев имеет прекрасное представление о советской системе, о чем красноречиво свидетельствует то, что он четыре с половиной года провел в исправительно-трудовом лагере. Однажды ему удалось избежать смерти только потому, что, когда пришел приказ о расстреле заключенных, ему удалось спрятаться. См.: Лихачев Д. С. Соловецкие записи // Я вспоминаю… С. 63–85, и, особенно, очерки о ГУЛАГе в издании: Дмитрий Лихачев. Статьи ранних лет. Тверь, 1993. В последней публикации он очень лаконично пишет (с. 44), как в лагере ему удалось приобрести спокойствие и душевное здоровье, позволившие ему воспринимать себя в роли исследователя и «постороннего» наблюдателя ужасного мира, в который он попал.

26 За исключением нескольких примеров (таких, как Иван Грозный), Лихачев избегает в своих работах всего негативного, и эта его особенность настолько сильна, что не поддается рациональному объяснению. Подразумевало ли выживание в советском мире умение «смотреть и не видеть»? Или, если следовать другой линии, Лихачев придерживался традиции христианских святых, замечательно представленной в России Серафимом Саровским, который мог видеть добро в любом человеке?

27 Лихачев Д. С. Избранные работы в трех томах. Т. 2. Л., 1987. С. 466, 467. Призыв к творческой интеграции России и русской культуры в Европу и общеевропейскую культуру и отказ от сближения с азиатскими культурами и от независимого развития особенно сильно прозвучал в последних статьях Лихачева. См.: Нельзя уйти от самих себя… Историческое самосознание и культура России // Новый мир. 1994. № 6. С. 113–120; Культура как целостная среда // Новый мир. 1994. № 8. С. 3–8.