Международный благотворительный фонд имени Д.С.Лихачева Академик Дмитрий Сергеевич Лихачев
 
на главную


Воспоминания о Д.С. Лихачеве
> Ирина Анатольевна Лобакова *


Дмитрий Сергеевич Лихачев давно и прочно занял особое место в истории ХХ века. Имя академика Лихачева для ученых всего мира, безусловно, связано с его удивительными работами, во многом определившими новые пути развития науки о средневековой литературе и культуре Руси; сформулировавшего основные принципы научной текстологии; выявившего природу эстетических законов средневековой книжности; раскрывшего "поэзию садов" и включившего ее в контекст различных эпох в истории культуры. Большинством жителей нашей страны Дмитрий Сергеевич воспринимался как главный хранитель памятников культуры, и сколько людей приходили к нему с просьбой помочь отстоять, спасти, сохранить храмы и музеи, парки и школы, дома и имена людей, улиц, городов! Журналисты и политики обращались к Дмитрию Сергеевичу, зная, что оценка им событий, мнений, политиков основана исключительно на нравственных принципах, поколебать которые не могли политические конъюнктура или целесообразность.

Большим счастьем для всех сотрудников Отдела древнерусской литературы Пушкинского Дома была работа рядом с Дмитрием Сергеевичем. Как величайшую удачу в жизни могу я вспоминать 7 лет моей работы с Дмитрием Сергеевичем в качестве его последнего референта.

Впервые я увидела Дмитрия Сергеевича студенткой-первокурсницей в 1975 году: на филологическом факультете университета проходила конференция, посвященная 175-летию издания "Слова о полку Игореве". Какие интересные доклады были у Льва Александровича Дмитриева, Никиты Александровича Мещерского, Юрия Михайловича Лотмана! И - самое яркое впечатление - Дмитрий Сергеевич Лихачев... Много лет спустя я узнала, что именно в тот день на него было совершено нападение, а после доклада ему пришлось обратиться к врачу.

Как и все участники семинара по древнерусcкой литературе Наталии Сергеевны Демковой, с 1976 года я приходила по средам в Пушкинский Дом на научные заседания Отдела древнерусской литературы, где Дмитрий Сергеевич почти всегда вел их и выступал по поводу услышанного. Эти выступления были удивительны. Неизменная корректность, доброжелательное внимание, готовность поделиться своими идеями, стремление подчеркнуть сильные стороны в исследовании выступавшего, определение перспектив дальнейшей работы, четкость замечаний часто производили большее впечатление, чем сделанный доклад. На всех заседаниях царил дух свободы в обмене мнениями, отсутствие панегирического тона, научная строгость и доброжелательность. Лишь дважды на моей памяти Дмитрий Сергеевич вышел из себя, столкнувшись с редким соединением в выступлениях приезжих докладчиков полного отсутствия профессионализма с бесцеремонной самонадеянностью. И все-таки впервые выступать самой на таком заседании было страшно, тем более что моя работа была посвящена "Повести о разорении Рязани Батыем", памятнику, который был предметом исследования самого Дмитрия Сергеевича, а мои выводы не вполне совпадали с мнением Лихачева. Волновалась я напрасно: он был как всегда вежлив, внимателен и заинтересован. Тогда я и увидела, что улыбка у Дмитрия Сергеевича сначала появляется в глазах...

Приглашение работать с Дмитрием Сергеевичем в качестве его референта не только обрадовало меня, но и несколько напугало. При первой же рабочей встрече смущение, боязнь сделать что-то не так исчезли. И причиной тому был искренний интерес Дмитрия Сергеевича к своим собеседникам, их мнению, словам, проблемам. С ним было легко разговаривать. Речь здесь не только обо мне. Сколько самых разных людей приходили к нему: ученые, школьники, библиотекари, "музейщики", строители - всех не перечислишь. Но каждый, кто пришел с действительно важным для него вопросом, ощутил на себе этот искренний доброжелательный интерес. Дмитрию Сергеевичу были интересны люди.

С особой теплотой Димитрий Сергеевич относился к детям. Дети это сразу чувствовали и, как правило, не были скованы в его присутствии. Мало с кем дети так доверчиво и азартно делились своим мнением по поводу наилучшего материала для хвоста воздушного змея, зимнего корма для снегирей и синиц или своими идеями о сохранении на планете редких растений и зверей. А какие сердечные и проникновенные автографы детям Дмитрий Сергеевич оставлял на подаренных им книгах! Я хорошо запомнила, как к Дмитрию Сергеевичу в его кабинет на втором этаже пришли ребята из интерната для детей с ограниченными возможностями движения. Встречались мы с ними уже не в первый раз, а тогда Дмитрий Сергеевич пришел в Пушкинский Дом с тортом и пирожными (близился его день рождения). В таких случаях в Отделе устраивается чаепитие, и наверху уже накрывался стол. Подняться ребятам на третий этаж было бы тяжело, и Дмитрий Сергеевич попросил принести вниз пирожные. Он угостил всех, и сложно сказать, что вызвало у участников встречи большее счастливое смущение - пирожные, предложенные им самим, или извинения Дмитрия Сергеевича за отсутствие чая...

Не могу припомнить никого из числа приходивших к Лихачеву людей, кто не осознавал бы масштаба его личности. Но проявлялось это не в том, что его присутствие подавляло, а в том, что каждый в его присутствии стеснялся обнаруживать дурные стороны своей натуры. Дмитрий Сергеевич на всех действовал облагораживающе. Все амбициозное, пошлое, вульгарное подавлялось человеком изо всех сил, он старался не просто выглядеть, но быть лучше находясь рядом с Лихачевым.

Не любя менторских поучений ни в жизни, ни в науке, Дмитрий Сергеевич был примером поступка. И поступки эти всегда совершались со спокойным благородством и полным отсутствием позы. Так, узнав, что Государственную премию за осуществленное двенадцатитомное издание "Памятники литературы Древней Руси", содержавшее тексты древнерусских произведений с параллельным их переводом на современный русский язык и историко-филологический комментарий, по положению о премиях могут получить не все, кто принял участие в работе, Дмитрий Сергеевич в необходимый официальный список первым включил имя тогда уже умершего Льва Александровича Дмитриева, на плечах которого лежала основная работа по изданию. Но главное началось после возвращения нашей "официальной делегации" из Москвы. Дмитрий Сергеевич поручил полученные деньги разделить между всеми секторянами - участниками издания, что и было сделано. Сам Лихачев вернулся из Москвы не сразу (у него были там дела), а, вернувшись, велел привезенную им сумму вручить молодым ученым нашего Отдела: по его словам "молодые нуждаются в поощрении гораздо больше, чем маститые". Возникшее чувство неловкости было преодолено, а мы гордимся, что были удостоены "премии имени Дмитрия Сергеевича Лихачева".

Считая, что чувство собственного достоинства одно из важнейших качеств интеллигентного человека, Дмитрий Сергеевич всячески его поддерживал. А способность унизить и оскорбить это чувство в другом человеке считал самым недопустимым, так как всегда полагал, что это - оборотная сторона готовности лакействовать и унижаться. И потому ничего ему не давалось так трудно, как не проявить досады и раздражения, когда он сталкивался с раболепством и угодничеством по отношению к себе. Если обнаруживал эти черты человек достаточно далекий от нашей профессии и сферы интересов, Дмитрий Сергеевич старался как можно скорее "увести" собеседника от досадно неловкой ситуации, но если эти свойства вдруг проявлялись кем-либо из более близкого круга, то его последующий комментарий бывал непривычно язвителен.

Думается, с этим связано довольно ироничное отношение Лихачева ко всяким официальным знакам одобрения его деятельности, наградам и прочему. Дмитрий Сергеевич не помнил всех своих правительственных наград (да и не пытался запомнить), хотя ценил свое звание Первого Почетного гражданина Петербурга (как знак восстановления прерванной традиции) и орден Андрея Первозванного. Причем, к ордену у него был скорее интерес историка (насколько повторен первоначальный облик награды, в чем художественные достоинства цепи и знака, что нового в их оформлении). Перед тем, как сдать орден в Эрмитаж, Дмитрий Сергеевич привез его показать, и с юмором рассказывал, как их с Людмилой Дмитриевной после вручения награды сопровождали в Москве машины с мигалками, в поезде - охрана, по дороге домой - тоже. "А теперь, как видите, никакой охраны нет, - закончил он, - обошелся своими силами". Ситуация его явно забавляла... Менее всего Дмитрий Сергеевич походил на "памятник самому себе при жизни". Он всегда с иронией относился к внешним проявлениям близости к власти. "Все это эскалатор. Как в метро - встал на ступеньку - и без усилий с твоей стороны тебя тащит наверх".

Не дорожа мнением о себе представителей власти, Дмитрий Сергеевич всегда выступал перед ней в качестве ходатая за культуру в самом широком смысле этого слова. В тяжелые времена правления в Ленинграде Романова академик Лихачев открыто боролся за сохранение Спаса-на-крови (были желающие уничтожить храм как "не гармонирующий с основными архитектурными тенденциями города" да к тому же - памятник Александру Второму), за спасение поэтического облика Екатерининского парка Царского Села. Вместе с другими учеными, писателями В.Распутиным и В.Беловым выступал против глобального проекта экологически неграмотных чиновников - "поворота северных рек". С приходом к власти М.С.Горбачева Дмитрий Сергеевич смог воплотить в жизнь очень важную для него идею - Фонд культуры. Ему удалось увлечь этой идеей Р.М.Горбачеву, которая стала патронировать проект. Для Дмитрия Сергеевича Фонд культуры был средством воссоединить культуру России и русского зарубежья. Он отдавал Фонду очень много сил, воспринимая свое детище как обретение возможности включить в активную научную, архивную, художественную сферы жизни общества утраченное наследие. С самого начала и до конца Дмитрий Сергеевич был категорически против рассмотрения Фонда культуры в качестве собственника возвращенных коллекций, предметов, архивов. Задачей Фонда культуры была передача полученного в руки тех государственных музеев, архивов, библиотек, кто сможет максимально активно, бережно, профессионально, бескорыстно и достойно вовлечь переданное в жизнь науки и культуры. В качестве примера приводил Архив русского зарубежья, решением Правления Фонда отданный Дому-музею М.И.Цветаевой в Москве. А сколько трудов ему пришлось приложить для того, чтобы началось издание журнала "Наше наследие"! Но Фонд культуры принес не только благо. К сожалению, в последнее время появился ряд спекуляций, посвященных Лихачевскому Фонду культуры. Не опускаясь до пререканий по поводу откровенной мелкой и крупной лжи мемуаристов типа Енишерлова, замечу лишь, что Дмитрия Сергеевича бесконечно мучило, что для многих Фонд стал лишь средством личного самоутверждения, постоянных и предельно "широких" командировок за границу, удовлетворения личных аппетитов. "Иногда из желанного ребенка вырастает чудовище", - грустно заключал он, узнав от кого-нибудь из знакомых о новых малосимпатичных фактах деятельности чиновников Фонда. Гневное неприятие Дмитрия Сергеевича вызвали попытки нового руководства Фонда во главе с Н.С.Михалковым рассмотреть все, что было когда-либо передано Фонду культуры, в качестве его собственности. "Памятники культуры не могут быть чьей-либо собственностью. Они всегда надконфессиональны. Ни народ, ни государство, ни тем более учреждение не могут быть их собственниками. Мы все - лишь хранители. Если народ в силах сохранять культуру, он достоин своего прошлого и имеет будущее". Эту мысль Дмитрий Сергеевич неоднократно повторял и в интервью, и в своих статьях в защиту запасников музеев, и в личных беседах с директорами музеев, министрами культуры, Президентом России. К несчастью, идея собственности, распространенной и на культурное наследие, оказалась ближе многим чиновным деятелям, потому некоторые ходатайства Дмитрия Сергеевича не были удовлетворены. В этой связи необходимо заметить, что отрицательное отношение Дмитрия Сергеевича к передаче из музеев в собственность Церкви древних икон, выдающихся памятников зодчества, шитья, ценнейших предметов прикладного искусства (в частности, Ризницы, сохраненной Музеем-заповедником в Троице-Сергиевой лавре) было вызвано убеждением, что произведения уникальной художественной ценности выше конфессиональной принадлежности, да и высочайший уровень русской реставрационной школы и музейного хранения еще очень долго будет недоступен Церкви. В 1998 году состоялся тяжелый разговор о сохранности фресок Андрея Рублева в Успенском соборе Владимира. Перемены температуры, высокая влажность во время многолюдных служб зимой вызывали тревогу многих специалистов о возможности сохранить их. Дмитрий Сергеевич был удручен тем, как быстро фрески стали "гаснуть". И вдруг присутствовавший при разговоре чиновник-неофит произнес убийственную фразу: "Значит Богу угодно, чтобы этих фресок не стало". Я не помню никакого другого случая, который вызвал бы такой гнев Дмитрия Сергеевича: "Это просто спекуляция! Вы закройте глаза, и попытайтесь перейти Невский в потоке машин - это ведь примерно такой же по убедительности способ узнать, желательно ли Ему Ваше пребывание в мире!" И долго не мог успокоиться после их ухода. Дмитрия Сергеевича всегда поражала неспособность некоторых людей видеть красоту, равнодушие к ней, нежелание сделать все возможное, чтобы сохранить ее.

Любя людей, Дмитрий Сергеевич хорошо видел их достоинства и недостатки. Ценил не только научный талант, но и человеческие качества. Он мог отдавать должное человеку как профессионалу в своей области, но не испытывать к нему симпатии. В таких случаях он старался быть особенно справедливым и сдержанным. Однако и симпатизируя кому-либо, он никогда не позволял себе переносить свое доброе чувство на оценку научных способностей человека, стремясь к объективности и справедливости и в этом случае. А потому в Отделе не было "любимчиков". Оценка Дмитрием Сергеевичем сотрудников была взвешенной, рациональной и довольно жесткой, но эта оценка уравновешивалась человеческим стремлением видеть в людях хорошее, и поддерживать в них это хорошее. На вопрос одного из журналистов, ошибался ли он в людях, Дмитрий Сергеевич ответил: "Да. Случалось". Мне кажется, он имел в виду именно это свое стремление сохранить доброе мнение о человеке до конца. Если это не удавалось, Дмитрий Сергеевич переживал свершившееся как свою ошибку. Разочарование его в таком случае было полным, и, как правило, "виновник" для Лихачева переставал существовать.

Как всякому деликатному человеку, Дмитрию Сергеевичу крайне тяжело было противостоять бесцеремонному напору некоторых своих посетителей. К каким только проектам и партиям его ни пытались привлечь! Сдаваясь после многодневной "осады" на очередное интервью, Дмитрий Сергеевич мрачно шутил: "Иногда быстрее ответить на многие вопросы журналиста, чем много раз объяснять причины отказа в ответ на его один-единственный". Жанр интервью Дмитрий Сергеевич недолюбливал: думаю, больше всего его удручала необходимость отвечать на чрезвычайно близкий перечень вопросов. Очень редко задавались действительно интересные вопросы. В начале 1999 года такой вопрос задал корреспондент одной из японских газет: "Какие потери понесла культура за минувшее столетие?" Дмитрий Сергеевич вообще много размышлял над этой проблемой. Его чрезвычайно тревожила "дегуманизация человеческого общества", проявлявшаяся на самых разных уровнях, - это и сокращение количества часов на гуманитарные дисциплины в школе (не только в России), и "свертывание" программ по истории литературы на гуманитарных факультетах вузов, и идеи упрощения правил орфографии, которые обрывали связи с историей родного языка, и разгул национализма, и равнодушие к состоянию памятников культуры, и легкость, с которой мировое сообщество пошло на бомбардировки Сербии, поставив под угрозу существование уникальных храмов с фресками Х1У-ХУП вв., собраний рукописных книг, икон. Одно из его самых резких интервью американскому радио было посвящено этой теме.

Некоторые из вопросов, для многих казавшиеся политическими, для Дмитрия Сергеевича представляли интерес лишь в качестве исторической проблемы. Я имею в виду полемику по поводу законности притязаний на титул Императорского Высочества Марии Владимировны и ее сына Георгия. Считая важным восстановление исторической справедливости, академик Лихачев приветствовал возможность приезда в Россию всех родственников погибшей императорской семьи. Но когда до Дмитрия Сергеевича дошли слухи о том, что одной ветви рода Романовых собираются предоставить какие-то особые права, он обратился к Президенту Ельцину с письмом, в котором доказывал, что по существовавшим законам Российской империи ни у кого из представителей этой фамилии таких прав нет: все они заключили браки, с точки зрения существовавших законов, морганатические. Письмо, вероятно, стало одним из аргументов против готовившегося решения. Слухи утихли. Каково же было удивление Дмитрия Сергеевича, когда пришло послание от одного из сторонников признания особых прав Марии Владимировны и Георгия, в котором предпринимались попытки доказать недоказуемое (с точки зрения строгой науки).

Очень важным для восстановления нравственных норм в стране Дмитрий Сергеевич считал придание государственного статуса церемонии захоронения останков семьи последнего русского государя и тех, кто добровольно разделил ее судьбу. Поэтому и отправил письмо Президенту, в котором объяснял настоятельную необходимость его присутствия на церемонии в Петропавловском соборе. Был очень рад, что все прошло должным образом: "по-петербургски сдержанно и в высшей степени достойно". Несколько раз он повторял, что значение этого события оценят позже.

Как это часто бывает, сейчас с болезненной яркостью в памяти встают последние встречи с Дмитрием Сергеевичем. В конце августа мы ждали выхода в свет "Новгородского альбома" и заканчивали работу над сборником "Раздумья о России". Я приезжала в Комарово на дачу и казалось, мало что изменилось за лето. Дмитрий Сергеевич по-прежнему был внимателен, элегантен, высказывал новые идеи (несколько раз главы менялись местами), живо обсуждал волновавшие его вопросы. Работать с ним было по-прежнему легко. Несколько раз мы работали в комнате наверху, а когда спускались вниз, сидели за столом с Зинаидой Александровной, а Марья Андреевна хлопотала на кухоньке. Сохранялась все та же доброжелательная гостеприимная атмосфера, но росла тревога: Дмитрий Сергеевич, казалось, никак не мог оправиться после своей поездки в Москву...

В сентябре Лихачевы уехали с дачи, и я уже приезжала к ним домой. Выход "Новгородского альбома" задерживался - типографии были перегружены предвыборными плакатами, агитками и тому подобными материалами. С этим известием и окончательным вариантом книги "Раздумья о России" я приехала к Лихачевым 22 сентября. Дмитрий Сергеевич сидел в кресле-качалке, но как всегда встал, чтобы поздороваться. Он это сделал с трудом, но убеждать его не вставать было абсолютно бессмысленно: он физически не мог поступать по-другому (безусловно, об этом будут вспоминать все - не было случая, чтобы Дмитрий Сергеевич не встал при встрече и прощании, не подал пальто и не проводил гостя до дверей). Он посмеялся, узнав о причинах задержки выхода альбома, интересовался делами в Отделе, еще раз просмотрел оглавление книги. А потом сказал: "Вышло новое издание "Писем о добром". Евгений Михайлович только что привез книги. Я хочу Вам подарить". Взял книгу (стопка в упаковке стояла рядом с креслом) и, надписав ее, протянул мне. А потом сказал: "С числом ошибся - написал 19 сентября". Мы еще посмеялись: какая почва для источниковедческих разысканий в будущем - книга, полученная автором по документальным источникам 22 сентября, имеет автограф, датированный девятнадцатым. Провожая меня, Дмитрий Сергеевич сказал, чтобы я позвонила в пятницу. Прямо от Лихачевых, чтобы отдать рукопись книги, я проехала в издательство "Логос".

В четверг вечером Дмитрий Сергеевич позвонил сам: рассказывал, как обсуждал родившуюся идею об организации международной конференции со своим заместителем А.Г.Бобровым, как долго и без особого успеха убеждал последнего в необходимости официального подтверждения его прав преемника. Был недоволен проявленным Бобровым упрямством, но уже в конце нашего разговора заметил: "Лучше, когда у власти находится тот, кто ее не любит, чем тот, кто к ней рвется". Договорились, что я с утра в понедельник позвоню Дмитрию Сергеевичу - уточнить, в котором часу мне приехать к нему. "Было бы лучше, если бы я приехал в понедельник в Институт", - сказал Дмитрий Сергеевич. "Конечно! Все будут так рады!"

Но когда я позвонила утром в понедельник, трубку взяла Людмила Дмитриевна: "Папу увозят в больницу. Я еду с ним". Ее голос срывался. Возникло тяжелое чувство неотвратимости несчастья. В больнице дежурили Людмила Дмитриевна и внучка Дмитрия Сергеевича Зина. И где бы я потом ни была - в больнице ли с Натальей Владимировной и Ольгой Андреевной, или в доме у Лихачевых с Зинаидой Александровной, наперекор всему что-то в сознании цеплялось за крохотную надежду. 30 сентября этой надежды не стало.

Дни подготовки к похоронам, сами похороны вспоминать тягостно: в воспоминаниях все лишено цвета, тускло, а звуки доносятся словно со стороны... Как будто нашу реальную жизнь на это время вдруг заменили прыгающими и какими-то случайными кадрами старой кинохроники.

Прошел год с того дня, как не стало Дмитрия Сергеевича. А воспоминания не стираются, боль утраты не притупилась, и чувство возникшей физической пустоты рядом никуда не уходит. А еще никуда не уходит ощущение счастья - 7 лет моей жизни прошли рядом с Дмитрием Сергеевичем Лихачевым...

 

Источник: Дмитрий Лихачев и его эпоха: Воспоминания. Эссе. Документы. Фотографии. / Сост. Е.Г. Водолазкин. - СПб.: Изд-во "Logos". - 2002.

* Лобакова Ирина Анатольевна (род. в 1956 г.) - филолог, кандидат филологических наук, научный сотрудник Отдела древнерусской литературы, с 1993 г. - референт академика Д.С. Лихачева.
Представленные на сайте воспоминания И.А. Лобаковой даны в более полном объеме.