Международный благотворительный фонд имени Д.С.Лихачева Академик Дмитрий Сергеевич Лихачев
 
на главную


Воспоминания о Д.С. Лихачеве
>Родрик Брейтвейт*

Записки о Дмитрии Сергеевиче Лихачеве

В облике Дмитрия Сергеевича чувствовалась доброта, озарявшая его тонко очерченное лицо, проступавшая в мягкости его голоса. Подобное впечатление на меня производил еще только один человек — Андрей Сахаров.

Мы с Джил впервые познакомились с Дмитрием Сергеевичем заочно, когда смотрели телевизионную передачу о нем в декабре 1988 года, вскоре после моего прибытия в Москву в качестве посла Великобритании. Дмитрий Сергеевич подробно рассказывал о своей ссылке на Соловках, о жизни в Ленинграде во время блокады. В заключение он сказал, что его жизнь в целом не была веселой, и это мрачное заключение нас несколько удивило.

Три месяца спустя мы посетили Соловки. Мы летели над замерзшим морем в лучах зимнего солнца на маленьком самолете вместе с молодыми журналистами. В то время началась реставрация монастырского комплекса под руководством директора музея Людмилы Лопаткиной, одной из многих замечательных женщин, с которыми мы знакомились в те годы в небольших музеях по всей России, работающих несмотря на очень скромное поощрение и еще меньшую финансовую поддержку со стороны властей. Без этих героических женщин невозможно было бы сохранить великолепие древней культуры России.

К началу 1989 года монастырь снаружи был отреставрирован, на все церкви возвращены купола. Никто из тех, с кем мы встречались, не говорил о тех годах, когда Соловки были частью ГУЛАГа: люди предпочитали рассказывать о защите монастыря от Британского военно-морского флота во время Крымской войны.

Подробности о случившемся на Соловецких островах в 1920–1930-е годы открылись нам месяц спустя, когда мы смотрели телевизионный фильм «Власть Соловецкая». Дмитрий Сергеевич был одним из главных свидетелей. Он рассказал, как, по чистой случайности, остался в живых в ночь, когда были расстреляны триста человек, и подчеркнул, что это число равнялось общему числу, отбывавших заключение на Соловках за все царское время до 1917 года.

Тогда я еще не был знаком с Дмитрием Сергеевичем лично, хотя с ноября 1989 года мы с ним переписывались. Английский журналист и филантроп Виктор Зорза основал в Великобритании хоспис в память о своей дочери, умершей от рака. Я попросил Дмитрия Сергеевича принять Зорза для обсуждения проекта об учреждении такого рода хосписов в России. Содействие и престиж Дмитрия Сергеевича помогли основать первый хоспис в Ленинграде. Мое письмо к нему, конечно, вскрывали сотрудники КГБ.

Через месяц я, наконец, встретился с Дмитрием Сергеевичем лично. Один английский предприниматель готов был пожертвовать два миллиона долларов на создание музея русского прикладного искусства, но чиновникам Фонда культуры требовалось одобрение Дмитрия Сергеевича как председателя Правления. У Дмитрия Сергеевича хватило проницательности, чтобы понять неубедительность этого предложения. Он осторожно уклонился от принятия на себя обязательств, а деньги так никогда и не поступили.

Мы с женой впервые увидели публичное выступление Дмитрия Сергеевича на митинге в Лужниках в понедельник 18 декабря 1989 года, в день похорон Андрея Сахарова. Проснувшись, мы услышали первые репортажи Би-Би-Си о мятеже и демонстрациях в Румынии. Погода была холодной, но в то утро потеплело. Повсюду слякоть и очень скользко. Более двух часов мы ждали прибытия похоронной процессии. Толпа продолжала расти, пока не собралось около восьмидесяти тысяч человек. Там были люди, державшие в руках перечеркнутую цифру "6": символическое требование отмены шестой статьи Конституции о руководящей роли Коммунистической партии. Другие поднимали Андреевский флаг. Третьи были с плакатами «Прости нас — мы должны были устроить демонстрацию в твою честь в 1980 году» (тогда Сахаров был отправлен в ссылку в г. Горький). Но молодыми милиционерами, окружавшими толпу, никто толком не руководил, и они не вполне понимали, как себя вести. Наблюдая толпу, бесцельно двигавшуюся взад-вперед, мы боялись, что кто-нибудь мог поскользнуться и упасть в слякоть, и тогда начнутся паника и давка, подобная давке на Ордынке в 1894 году. С огромным трудом освободили проход, чтобы пронести гроб к трибуне.

Дмитрий Сергеевич выступал первым. Он назвал Сахарова одним из замечательных представителей русской интеллигенции (он подчеркнул слово «русской») и сравнил его с Толстым, другим борцом за справедливость. Потом прочел свои стихи Евтушенко. Анатолий Собчак, ленинградский политик, напомнил о том, что Сахаров умер в день восстания декабристов. Юрий Афанасьев призвал всех к борьбе против 6-й статьи Конституции и за создание демократической оппозиции, чего добивался Сахаров. Наконец, выступила жена Сахарова Елена Боннэр, и под звуки «Адажио» Альбиони тело было унесено для захоронения. В следующем 1990-м году советская политика явно повернула к худшему, многие надежды, которые сопровождали подъем демократии в 1989 году, были разрушены, страна устойчиво двигалась вправо. Год начался успехом для либералов и демократов, поскольку 6-я статья была отменена, а Коммунистическая партия утратила свою руководящую роль. 14 марта состоялись шумные и язвительные дебаты на Съезде народных депутатов в связи с предложением Горбачева расширить полномочия исполнительной власти Президента СССР (т.е. его самого) во имя продвижения политической и экономической реформы. Радикальные демократы (позднее Горбачев назвал их «большевиками» за стремление продолжать радикальные перемены, невзирая на практические последствия) призывали остерегаться того, что Горбачев или его преемник воспользуются новой мерой для захвата авторитарной власти. Они требовали проведения всеобщих президентских выборов до того, как предоставлять любые новые полномочия. Выступил Дмитрий Сергеевич. Он сказал, что, вероятно, он один среди присутствующих помнит падение царя в феврале 1917 года и ужасы, которые за этим последовали. Любое промедление в предоставлении стране эффективного исполнительного руководства будет означать гражданскую войну. Он призвал радикалов одуматься. Они протестовали. По результатам голосования, лишь 60 процентов депутатов проголосовали за Горбачева. Это было первой из многих политических неудач Горбачева в последующие месяцы.

В конце октября Дмитрий Сергеевич и другие члены «Мемориала» принимали участие в открытии камня с Соловков у Лубянки в память о миллионах погибших во времена Сталинского террора. Плотная милицейская охрана окружала статую Дзержинского, защищая ее на тот случай, если бы у кого-нибудь вдруг возникла бы мысль снести ее. Колонна танков ревела вдоль набережной у Кремлевской стены — репетиция последнего парада на Красной площади в честь праздника Октябрьской революции. Но для нас с Джил, наблюдавших за происходящим из окон Британского посольства с другого берега реки, это казалось предзнаменованием грядущего переворота.

20 декабря Шеварнадзе оставил пост министра иностранных дел, сделав предостережение, что в стране вскоре может случиться диктаторский переворот. Я был в Кремлевском дворце на выступлении Дмитрия Сергеевича. Он сказал, что внешняя политика Советского Союза была единственной успешной сферой перестройки, и обратился к депутатам с просьбой проголосовать и убедить Шеварнадзе остаться. Его поддержали другие либералы. Но они не смогли одержать победу над реакционерами из армии и партии. Шеварнадзе покинул команду Горбачева, а вскоре его примеру последовали другие. Сцена была готова — для стрельбы в Вильнюсе и Риге, неудавшегося переворота в августе 1991-го и окончательного разрушения Советского Союза.

Дмитрий Сергеевич зашел к нам с Джил на чай через полмесяца после неудавшегося Августовского переворота. В то утро он призвал Съезд сохранить Союз во избежание национальных распрей. Он рассказал, как некоторые казахские ученые утверждают, что «Слово о Полку Игореве» было написано казахами, потомками половцев. Сам он не согласен с этой идеей, но привел ее в подтверждение богатства и многообразия культуры Советского Союза. Эта была культура, принадлежавшая всем народам Союза. Когда мы через год покидали Россию, английские журналисты подарили нам эстамп, который они купили на московском рынке «Измайлово». Он был на тему «Слова о Полку Игореве» в форме экслибриса Дмитрия Сергеевича.

За чаем Дмитрий Сергеевич был в меланхоличном настроении. Он опасался, что последние семьдесят лет непоправимо разрушили русскую культуру, и весь пребывал под впечатлением жестокостей прошлого. Когда мы рассказали ему, как нам понравилась наша последняя поездка в северный монастырь Ферапонтово, он сказал, что после революции большевики расстреляли всех монахинь этого монастыря. Один старик, живший у Казанского собора в Петербурге, недавно рассказывал по телевизору, приводя всевозможные подробности, как он наблюдал расстрел монахов Александро-Невского монастыря. История в России превратилась в отрасль журналистики. Дмитрий Сергеевич считал, что высокую русскую культуру можно воссоздать лишь путем восстановления таких академических дисциплин, как археология, библиография и т.д.

Он считал, что настоящая русская культура — это культура маленьких городов и загородных усадеб. Он и некоторые другие пытались возродить небольшой волжский город Мышкин. Расположенный в стороне от шоссе и железной дороги, он не был испорчен. Жители восстановили городской собор, основали Музей Мыши в честь названия города и собирали туда мышей: живых, игрушечных и даже компьютерных — со всего мира. Он с воодушевлением советовал нам поехать туда и увидеть все самим.

Через пять лет мы с Джил, наконец, съездили в Мышкин вместе с Ольгой Трифоновой, вдовой писателя. По пути мы провели ночь в Угличе. На берегу реки я купил потрепанный «Петроградский бюллетень» от 19 марта 1917 года. Там был крупный заголовок большими буквами: «НОВАЯ ВЕЛИКАЯ ЖИЗНЬ ИДЕТЪ, РУССКIЕ ЛЮДИ!», подробности об отречении царя и очерк «Как хоронили Распутина». Я показал заголовок пожилому мужчине, продавшему мне газету, у которого был вид опустившегося интеллигента. Он горестно усмехнулся. Такой же была реакция крестьянки, продававшей матрешек рядом. У них очередное обещание обнадеживающих перемен не вызывало доверия.

Сам Мышкин оказался именно таким, как обещал Дмитрий Сергеевич. Город процветал в XVIII-XIX веках, был центром речной торговли. В эпоху Екатерины он застраивался по рациональной квартальной схеме. В городе были две замечательных церкви и библиотека, основанная купцом Федором Опочинским, одним из самых выдающихся его жителей. Производитель водки Смирнов родился в Мышкине. После революции город в руках большевиков постепенно опустился. Купцы и лоцманы речных пароходов, сделавшие город богатым, были лишены собственности и упрятаны в тюрьму. Обе церкви закрыты. Книги из библиотеки исчезли. Город утратил муниципальный статус и был переименован в Мышкино. Но жители не сдавались. В 1966 году они основали местный музей, полный замечательных экспонатов из города и его окрестностей. В 1991 году при поддержке Дмитрия Сергеевича и барда Булата Окуджавы был открыт Музей Мыши. В этом же году городские жители выиграли, наконец, сражение за возвращение муниципального статуса, и город снова стал называться Мышкин.

К 1997 году процесс восстановления шел полным ходом. Улицам и паркам возвращали их дореволюционные имена — имена богатых благотворителей XIX века. Церкви постепенно реставрировались. Женщины из библиотеки (снова «Опочинской библиотеки») восстанавливали библиотечные фонды, по возможности разыскивая пропавшие книги или заменяя их, если найти не удавалось. Город был все еще запущенный. В полдень на улицах попадались пьяные, ходили слухи, что птицефабрику — единственное положительное наследие коммунистического режима — собирались закрыть из-за недостатка топлива, средств и рабочих. Но теперь в городском магазине было полно товаров и простых людей, покупавших их. Еда в столовой на берегу реки была вкусной, а обслуживание вежливым. Мы почувствовали, что жизнь здесь движется.

Наш оптимизм был слегка ослаблен, когда по пути домой мы сделали остановку в Ростове Великом и обнаружили, что великолепные церкви и городские здания были в гораздо худшем состоянии, чем когда мы их видели впервые в 1964 году.

В последний раз мы встретились с Дмитрием Сергеевичем за несколько месяцев до его смерти. Он был в Лондоне, и мы посетили его в маленькой гостинице в Кенсингтоне, где он остановился. Он был заметно слабее, чем прежде. Но, как всегда, его лицо светилось ясным умом, прямотой, доброжелательностью и мудростью, не потускневшими несмотря на все те страдания, которые он перенес на протяжении своей долгой жизни.

Источник: Культура и общество: Альманах Международного благотворительного фонда имени Д. С. Лихачева. СПб., 2005. Вып. 1. С. 50–55.

* Сэр Родрик Брейтвейт — посол Великобритании в Москве (1988–1992), председатель совета Московской школы политических исследований, почетный профессор Бирмингэмского университета, автор ряда книг.