Воспоминания о Д.С. Лихачеве > Сергей Сергеевич Аверинцев ^*

О человеке, личность которого приобрела символическое значение, принято при конце его жизни говорить, что вместе с ним уходит эпоха. Решусь сказать несколько иначе: с Дмитрием Сергеевичем Лихачевым от нас уходит невосстановимый культурный тип. Увы, таких людей мы больше не увидим.

В нем жила память прежде всего о том, что успел застать и увидеть в самом конкретном и простом биографическом смысле. Им была прожита с сознательно зорким вниманием долгая жизнь посреди катаклизмов сменявших друг друга эпох: никогда не забуду, как в пору горбачевских реформ, когда большинство наблюдателей изнутри и извне еще продолжали исходить из постулата касательно эластической устойчивости советского режима, он при встрече сказал мне, что узнает в том, как разительно у людей вдруг переменились лица, опыт, уже пережитый им в отрочестве, в роковом 1917 году, и потому ждет в самом близком будущем самых основательных перемен. Ну часто ли нам в те дни приходилось разговаривать с носителем живой и притом такой осознанной, такой отчетливо артикулируемой памяти о событиях, положивших более семи десятилетий тому назад начало циклу, который тогда как раз подходил к концу? В чьей еще индивидуальной памяти круг сомкнулся так осязаемо? Здесь перед нами редкий случай, когда сама по себе продолжительность жизни из простого биографического обстоятельства претворяется в особый шанс для мысли, и у нас все причины вспоминать о, что в прежние времена, не похожие на наши, принято было говорить о мудрости седин, о сокровищнице опыта… Но у меня есть чувство, что с кончиной Дмитрия Сергеевича окончился временной цикл значительно большей продолжительности, чем сроки его жизни: пришла к завершению пора ученых-славистов, скажем, буслаевского типа, и еще шире — эпоха специфических форм русского и европейского самосознания и самоощущения, по-старинному отмеренной русской близости и русской дистанции по отношению к Европе, дистанции в самой близости, но и близости в самой дистанции. (Тезис о существенно европейской субстанции Европы был в его устах не отвлеченным положением, но чем-то вроде личного самоопределения. Конечно, он-то принадлежал Европе — той Европе чуть л и не Венского конгресса, которая нынче жива разве что в красоте нескольких старцев его поколения и тоже уходит в каждом их них). С ним окончилось время определенной умственной формации, аксиомы которой восходили еще к культуре ранних славянофилов. Перед тем как первый раз отправиться в британские края, мне случилось разговаривать с Дмитрием Сергеевичем, и он, напутствуя меня, говорил об Англии, о Шотландии. Пересказать его слова я не берусь — слишком важна информация, важен тон, который, по известному выражению, делает музыку. Но с тех пор мне навсегда стало существенно понятнее, например, то, что писал о своих британских впечатлениях Хомяков. Два голоса поясняют друг друга. И вот что важнее всего в наше время имитаций: у него это было естественно, это была вправду его природа.

В эти дни мы все должны вспомнить с благодарностью, как он защищал ценности этой жившей в нем культурной традиции перед лицом страха и равнодушия в советские десятилетия, часто в одиночестве, "один въединенный и уединяяся", как сумел сказать в XV веке Епифаний Премудрый о св. Стефане Пермском. А мне вспоминается, с какой простотой, без лишних объяснений я всегда мог в дурную идеологическую погоду прибегать к его помощи; у меня есть причины для благодарности весьма личной.

 

^* Аверинцев Сергей Сергеевич (1937—2004) — выдающийся русский ученый, культуролог, переводчик, литературовед, доктор филологических наук, член-корреспондент РАН.