Международный благотворительный фонд имени Д.С.Лихачева Академик Дмитрий Сергеевич Лихачев
 
на главную


Воспоминания о Д.С. Лихачеве
>Андрей Арьев*

Обреченный выжить
(Д. С. Лихачев. Воcпоминания. Раздумья. Работы разных лет: В трех томах. СПб., 2006)

Перефразируем евангельскую притчу: в поколении этом было много приспособившихся, но мало выживших. Жизнь немыслимыми завихрениями струилась между этими двумя полюсами — «выживания» и «приспособления». В годы блокады Дмитрий Сергеевич понял ее так: «Одно из двух должно быть миражем: либо голод, либо сытая жизнь. Я думаю, что подлинная жизнь — это голод, все остальное мираж».

В мираже, видимо, жить легче. Он и есть лучшее место обитания приспособившихся, тех, кому потом легко поверили, что блокадная «дорога смерти» была «дорогой жизни».

Дмитрий Сергеевич полагал, что «правда о ленинградской блокаде никогда не будет напечатана…». И писал эту правду, писал без всякой надежды на публикацию того, чему был свидетелем. Потому что верил: «ничто не исчезает». Ничто, кроме миражей и тех, кто в них погрузился.

«Истина — это непосредственная данность» — таков итог его раздумий в 1990-е годы. Опирается это суждение не на позитивистские концепции, как может показаться, но на противоположный им христианский опыт и христианскую мифологию, представляющую собой не противоречащий истине способ ее восприятия и объяснения. В известной по Евангелию от Иоанна сцене Пилат, будучи не в состоянии принять явленную ему в лице Иисуса как «данность» истину, спрашивает Его всуе: «Что есть истина?»

Замечательно «Воспоминания» Дмитрия Сергеевича начинаются: «Согласно архивным данным…» Не ощущение, не образ, не припомнившийся пейзаж, но сокрытый незыблемый факт — в начале всякого сотворенного мифа.

Согласно архивным данным, открылось, что Дмитрий Сергеевич носил в себе всю сознательную жизнь. Всплыло обвинительное заключение 1928 года по делу философа А. А. Мейера. Разговоры с ним и «со всей окружавшей его соловецкой интеллигенцией» для Дмитрия Лихачева «были вторым (но первым по значению) университетом», — как сам он написал в «Воспоминаниях». Суть, однако, не в разговорах. В обвинительном заключении приведены выдержки из доклада Д. С. Лихачева о действиях «чрезвычайной» за пять пореволюционных лет. Данные ленинградского студента, изложенные им, надо полагать, на одном из собраний Космической Академии наук, в полном составе вместе с докладчиком арестованной и отправленной на Соловки, впечатляют: расстреляно большевистскими властями за этот период около полутора миллионов человек. Среди них 815100 крестьян, 285000 интеллигентов, 192200 рабочих, 90000 докторов, 70000 помещиков… И т. д. 

Уже со студенческой скамьи Дмитрий Лихачев знал цену, которую Россия платит за отречение от собственной мифологии ради собственных же миражей и утопий. Знал, что веками налаженный земледельческий быт страны разрушен, а ее интеллектуальная жизнь поругана и рубится под корень. По одним приведенным цифрам можно понять, почему добывший их человек посвятил себя исследованию культуры Древней Руси и почему он никогда не переставал быть интеллигентом. Если исчислить внутри разных групп наших соотечественников долю этапированных в ходе большевистского террора на Голгофу, то полученные кровавые проценты дадут прямой ответ на вопрос правоверных ленинцев: «что есть истина?»

Так что «академиком» Дмитрий Сергеевич стал в двадцать лет. Пускай его Космическая Академия и была, строго говоря, лишь кружком молодых романтиков (к примеру, обсуждать животрепещущие проблемы его члены забирались на вершину горы Парнас в Александровском парке Детского Села, где легко все и умещались), опыт он и его друзья приобретали куда как основательный.

Дмитрий Сергеевич пишет, что господствовал в их Космической Академии «дух карнавала». Но и смеясь, в ней постигали вещи далекие от юмора. В частности то, что марксизм — наука «невеселая», принижающая человеческий дух, подчиняющая общество «грубым материалистическим законам, убивающим нравственность, попросту делающим нравственность ненужной».

Силою вещей в 1927 году Дмитрий Лихачев и те из его друзей, что готовы были отстаивать символ веры, принимают участие в создании «Братства Серафима Саровского», получившего название в честь жившего за сто лет до них монаха Саровской пустыни, «самого великого подвижника благочестия последних времен».

В годы изуверского разгрома церкви к христианской вере толкало Дмитрия Лихачева само нравственное чувство. В приведенном докладе жертвы среди духовенства названы прежде всего: 28 епископов и 1218 священников…

Вера была в согласии и с традициями его рода, восходящего к старообрядцам из села Коломенское, и с той религиозной философией — прежде всего Л. П. Карсавина, — что увлекла его в студенческие годы.

Соловки его веру наглядно укрепили: и в совершенно невозможных, немыслимых для верующего человека условиях арестованное православное духовенство сохраняло достоинство. Что творило в стенах старинного монастыря правящее бал разнузданное хамье, и сейчас читать тошно — не то что видеть. Достаточно рассказать об одном, направленном к унижению верующих «деянии»: алтари монастырских церквей сознательно превращались властями в отхожие места…

Все-таки большевики в своей «святой», как ее скорее истерически, чем поэтически оправдывали, злобе во все времена были, так сказать, «онтологически» тупы. Никакая ненависть, никакой фанатизм не превратят темноту — в свет. Зло — это прежде всего зло и рано или поздно будет опознано. Дмитрий Сергеевич русское зло всегда видел в конкретном воплощении и обличии, мерил его «на пуды».

С точки зрения большевистского «правосудия» приговор Д. С. Лихачеву и его друзьям — пять лет заключения на Соловках — был вполне обоснован: создание «контрреволюционных организаций», «направленных на свержение…» т. д.

Подобных действий Дмитрий Лихачев с друзьями не предпринимал и в виду не имел. Но долгое следствие, скорый суд и «соловецкое сидение» открыли им глаза на то многое, что они до Шпалерной и Соловков представляли себе лишь умозрительно.

На Соловках жизнь Дмитрия Сергеевича Лихачева в одночасье была озарена мгновенным и безжалостным светом. В конце 1929 года соловецкие власти стали практиковать бессудные расстрелы мнимых повстанцев, а на самом деле просто строптивых, опасных, на их взгляд, заключенных. В один из вечеров пришли и за Д. С. Лихачевым, но не застали на месте — он был на свидании с родителями. Искать его специально не поторопились — кругом и без него «подозрительных личностей» хватало. О визите расстрельщиков Дмитрию Сергеевичу успели сообщить, и он на всю ночь, до утренней рабочей смены, схоронился среди поленницы дров — под недальний аккомпанемент пистолетных выстрелов. «С этой страшной ночи во мне произошел переворот, — пишет он в „Воспоминаниях“. — Я понял следующее: каждый день — подарок Бога. Мне нужно жить настоящим днем, быть довольным тем, что я живу еще лишний день. И быть благодарным за каждый день. Поэтому не надо бояться ничего на свете».

Но это освобождение от земного страха было в то же время тяжелым грузом, драмой: расстрелы велись для острастки, круглое число жертв, как вскоре выяснилось, утверждалось заранее. «Ясно, что вместо меня был „взят“ кто-то другой, — пишет Дмитрий Сергеевич. — И жить мне надо за двоих. Чтобы перед тем, которого взяли за меня, не было стыдно!»

С этим грузом и с этим сознанием он вышел сначала на Беломорканал, а потом и «на свободу», худо-бедно устроившись «ученым корректором» в издательство Академии наук, где и пребывал с 1934 по 1937 год. Что было даже к лучшему: такая работа давала возможность бывшему заключенному выжить, «укрыться, не высказываться по острым вопросам». Точно так же как позже преподавателю физики А. И. Солженицыну, чей «Архипелаг ГУЛАГ» получил свое заглавие в беседах с Д. С. Лихачевым, рассказывавшим автору про Соловки, про тюрьмы, «рождавшиеся из моря».

На вопрос, знало ли население — «до Солженицына» и до «разоблачения культа личности» Хрущевым, — что творится в стране, Д. С. Лихачев решительно утверждает — знало. Не могло не знать, когда все двадцатые и тридцатые годы со всех вокзалов СССР змеились составы увозимых на поселения, в ссылки, в лагеря — неповинных сограждан тех, кто «ничего не знал». В двадцатые арестованных еще провожали открыто — порой с цветами… Так что вопрос не в «незнании». Вопрос в том, какая часть наших соотечественников не постеснялась уползающие в ад составы полагать щепками их дремучего коммунистического леса?

Звучит парадоксом, но это к счастья, что у нас по общей безалаберности ничего не делается последовательно, не доводится до конца. Феноменальное это явление открывает порой благую перспективу — и отдельным людям, и целым научным направлениям. Так в годы усиленной борьбы с «космополитизмом» смогли сравнительно спокойно заниматься делом специалисты по культуре Древней Руси.

Порадуемся: Д. С. Лихачев мало сказать «выжил» — в эпоху «победившего», а затем «развитого» социализма он получил и диплом лауреата Сталинской премии, и звание академика.

«Ставка на выживание» — о ней применительно к судьбе Дмитрия Сергеевича написал его младший коллега по Пушкинскому Дому И. П. Смирнов — себя оправдала, «историческая необходимость» дала сбой, и М. С. Горбачев в 1985 году, по-видимому, совершенно искренне, приплюсовал к отличиям академика звезду Героя Социалистического Труда. Благодаря чему атаки на Д. С. Лихачева, проявившего себя сражу же, подобно А. Д. Сахарову и вместе с ним, активным сторонником гражданских свобод, стали делом не столь простым, как в предшествующие семьдесят лет его подсоветской жизни. Еще через десять лет Дмитрию Сергеевичу осталось лишь пошутить: мол, в девяносто достиг наконец «респектабельного возраста».

«Свезло», как говорится у Михаила Булгакова. А могло и не «свезти» — и на Соловках, и на Беломорканале, и в 1934-м, и в блокаду… Особенно, конечно, в блокаду, в месяцы, когда Дмитрий Сергеевич до конца осознал, что в человеке «умирает последним». «Мозг», — вот его ответ и его надежда. Вкорененные, становящиеся профессиональными и творческими навыки — отличительная черта существ, созданных «по образу и подобию Божию»…

Из этого постулата следует, что культура в историко-философских построениях Д. С. Лихачева не противопоставлена вере и не подчинена ей. Точка зрения неожиданная — для автора, обретавшего воззрения в кругу идей Л. П. Карсавина, о. Павла Флоренского и мыслителей «Вех». Само православие, постоянно подчеркивает ученый, привлекло крестителя Руси великого князя Владимира в первую голову «эстетически».

Но дело не в эстетике, дело в воспитании, отличительной черте человека интеллигентного. «Воспитанность», а не сопутствующую ей «образованность» Дмитрий Сергеевич считал главным достоинством цивилизованной личности. «Воспитанность» есть синоним «интеллигентности». То есть умения самостоятельно мыслить при уважении к данному традицией обычаю и — более широко — к чужому суждению. В положительной оценке роли интеллигенции в нашей жизни Дмитрий Сергеевич расходился даже и с совсем близкими ему людьми, начиная с А. И. Солженицына, подменившего понятие о ней словом «образованщина». Дискутировать, впрочем, ему тут много не приходилось. Для него «интеллигентность» являлась непреоборимой «данностью». Да и действительно, что тут витийствовать: найдите в самом глубоком захолустье хотя бы одну мать, которая не пожелала бы видеть своих детей «интеллигентными людьми»…

Неоспоримая ценность изданного к юбилею трехтомника в том, что он дает возможность de visu познакомиться со взглядами Дмитрия Сергеевича, не вычитывая их произвольно между строк его академических трудов.

Все они имеют прямое отношение к пониманию истории и судьбы России.

Основные из высказываний на эту тему следующие:

1. «Россия никогда не была Востоком». Ибо не в географических границах дело, а в духовных. С этой точки зрения Россия целиком в сфере европейской христианской цивилизации.

2. Надежды на «грядущую евразийскую Россию», высказывавшиеся такими чтимыми Д. С. Лихачевым мыслителями, как тот же Л. П. Карсавин, — мираж. Доминирующий русский миф сложился на пути «из варяг в греки». Ось развития нашей страны простирается с севера на юг, от Новгорода к Киеву. Скорее чем «Евразией», ее можно назвать «Скандославией» Северное скандинавское «военно-дружинное устроение» спаяно на Руси с южной греко-византийской духовностью и культурой.

3. Русскую жизнь вела книга, а не меч. Органичное для России освоение земель на севере и востоке шло через монастыри, а следовательно, через писание, через грамоту, равно религиозную и культурную.

4. В сегодняшней России успешное действие экономических законов определяется уровнем нравственности населения, уровнем его культуры, а не самими законами.

5. Европейская культура держится на признании суверенных прав личности, ее универсализма и свободы. Дискредитируя эти понятия, мы дискредитируем свое будущее.

Активное участие Дмитрия Сергеевича в жизни новой России, начиная с конца 1980-х годов, обусловлено прежде всего тем, что он право на культурное будущее за нашей страной признавал. Для того и выжил, чтобы проявить себя в его созидании.

Возглавленный Д. С. Лихачевым в 1986 году Фонд культуры стал для ученого не синекурой, а завершающим жизнь делом. Его программную статью «Экология культуры», затем «Декларацию прав культуры» трудно переоценить и в общетеоретическом аспекте, и в том прямом смысле, что они демонстрировали: выступивший под личиной свободы произвол может и дожен быть сокрушен.

Слова Дмитрия Сергеевича не замедляли превращаться в дела, совершенно конкретные, такие, например, как срыв запланированной коммерческой модернизации Невского проспекта, что превратила бы Петербург в заштатную среднестатистическую «столицу»…

Старое лучше сохранить, чем модернизировать и тем самым уничтожить. Не смешаем эту прописную, обыденную истину ни с «низкими истинами», ни с «возвышающим обманом». В речи на митинге, посвященном кончине Андрея Дмитриевича Сахарова, Дмитрий Сергеевич Лихачев сказал об этом словами, которые сегодня отнесем и к самому выступавшему: «Не исключительность, а обыденность тех истин, которые отстаивал Андрей Дмитриевич Сахаров как политик, потрясала людей. Потому что, когда в изолгавшемся обществе один человек говорит правду, каждое сказанное им слово приобретает особый смысл».

Источник: Новый Меценат: журнал о социальной ответственности. 2006. № 9. С. 101-104.

* Арьев Андрей Юрьевич — главный редактор журнала «Звезда».