Международный благотворительный фонд имени Д.С.Лихачева Академик Дмитрий Сергеевич Лихачев
 
на главную


Избранные статьи
> СОЛОВЕЦКИЕ ЗАПИСИ. 1928—1930

Сделанные частично на Соловках, частично сразу по освобождении и зашифрованные в отдельной тетради, которую я не решился продолжать. Тетрадь была вывезена с Соловков моими родителями, приехавшими ко мне на свидание. (Первые страницы этой тетради вырваны, чтобы не подвести упомянутых там лиц.)

...У меня сохранились малопонятные для непосвященных записи, которые я здесь расшифровываю. Круглые скобки — те, что и у меня в тексте. Угловые скобки — это для расшифровываемого текста и необходимых пояснений. Если что-нибудь осталось неразборчивым, забылось, я пишу в угловых скобках: [неразбор.]. Сначала идут записи, сделанные вскоре на Соловках, потом — различные добавления.

В этих записях публикуется все, как есть.


Первые страницы тетради вырваны

Утро с неожиданным осв[ещением] от снега. Такое бодрое — точно новая страница романа. "Давай выходи" [это крик конвоиров на станции Кемь в самом конце октября — начале ноября 1928 г.].
     Не успел помыться (вагон был столыпинский, купе на 6 человек с решеткой в коридор, по которому ходил и присматривал за нами конвой, но куда выпускали мыться и пр.; в купе — я, Авенир Петрович Обновленский, Петр Павлович Машков, Толя Тереховко, Федя Розенберг. Кажется, Андреевский в другом купе с Д. П. Каллистовым, Аркашей Селивановым, Колей Сперанским...).
     Говорят: "Не торопись" (это нам кто-то подал совет). Думал — "Действительно! Ведь приехали".
     "Ямщик, не гони лошадей!" — посмеялся над пошлыми остротами (в ДПЗ на Шпалерной — мы смеялись над натужными желаниями заключенных пошутить).
     Вышел не первым.
     Поразила беготня (конвой около вагонов; конвой "нервничал", изображая "строгость").
     Истошные крики конвоя.
     Принимал новый [конвой — лагерный].
     По талой грязи [мы] бегали в русских сапогах (непривычное ощущение — я надел хорошие русские сапоги с "поднарядом" только перед отправлением в этап в ДПЗ).
     Конвоир столкнул корзину [с площадки вагона] прямо в нос. Высокий вагон (родители приготовили мне превосходную дорожную легкую корзину с замком висячим на пруте. И с ручками. Изнутри ее обшили клеенкой, чтобы не промокла. Когда я вышел из вагона на пути, конвоир, торопя меня, столкнул корзину мне в лицо, и из носа у меня потекла кровь).
     Приложил снег [к носу], и появилось сознание: "надо торопиться", "спешить". [Беспокойство]: "Что с остальными вещами?"
     Ветер, снег, низкие строения [Кемперпункта].
     Солнце то пропадает, то выскакивает из-за быстро бегущих туч. Ив[ан] М[ихайлович Андреевский] заступился. [Конвоир кричит]: "Назад — тебе что?" (самому захотелось по морде?).
     [Иван Михайлович]: "Я врач" (но чувствовалось, что он очень испугался истерики конвоира).
     Команда: "По пять в ряд".
     Воз [для вещей на весь этап один]. "Кто мало [имеет вещей], тот неси!" [Это крик конвоиров.]
     Пошли. Дорога у воды.
     Странная страна — нет земли. Камень и щепки.
     Иван Михайлович впереди, И[горь] Е[вгеньевич] [Аничков] тоже впереди — спокойный (он всегда сохранял изумительное спокойствие). П[етр] П[авлович] Машков, не устроившийся с вещами, со страданием в глазах.
     А[натолий] Сем[енович] [Тереховко], пытающийся улыбаться и острить (вспомнил: [надо соблюдать] "чувство юмора", как при отъезде из ДПЗ, когда мы обещали хранить заповеди КАНа) [Космической Академии наук, за участие в которой нас приговорило ОГПУ к пяти и трем годам], [а заповедь заключалась в том, чтобы всегда сохранять чувство юмора и по возможности превращать жизнь в игру].
     Поразил ландшафт: огромный, огромное серое небо, свинцовые тучи, ветер, холод.
     Казалось: природа неизмеримо сильнее человека.
     Мистика, аскетизм. Глядя на такое небо, хотелось сгореть, как старообрядцы ("антихрист" [овладел миром]).
     Щелкают затворы [у винтовок конвоиров — чтобы пугать]. Хриплые голоса: "На нервах играете?!" Это так подгоняли.
     Хлопают шинели о голенища сапог [конвоиров].
     То бегут, то поджидают отставших.
     Все время почти бегом.
     Грязь. (Мысль: только бы поспеть). Молитва (в уме, успокаивает).
     Ворота у провол[оки Кемского пересыльного лагеря]. Пересчет [неразбор. шесть букв].
     [Крик конвоиров]: "Давай по пяти" [т. е. "стройся по пять в ряд"].
     Вошли в ворота пересылки.
     Огромный камень — остров [это о Кемперпункте].
     Низкие дома [бараки] — загнанные, как и люди, в кучу. (За проволокой оказалось много заключенных — целая толпа между бараками). Жалкая и развязная манера привыкших и обжившихся людей [заключенных].
     Некоторое любопытство и гордость со стороны "местных": "и мы то же прошли".
     Вывели дальше [очевидно, на свободное место за бараки].
     "Принимает" [этап] Белобородов и еще кто-то с ним.
     [Белобородов], пошатываясь [скоро праздник], т. е. пьяный, на нем чекистская шинель, длинная до невозможности, фуражка с широким дном и козырьком [околыш, воротник и обшлага у шинели черные — такова форма лагерной охраны из заключенных]. Здесь вам не то и не то. [Помню, как сейчас: "Здесь власть не советская, а соловецкая. Сюда нога прокурора не ступала" и пр.] Здесь Л...н [не разобрал]. То отступает  [от строя стоящих], то наступает, точно желая раздавить, чувствуя свою огромность перед мизерностью стоящих перед ним [типичный садист; такой же был и другой, принимавший этапы, — бывший гвардейский офицер Курилко].
     "Письма писать так: "Жив, здоров, всем доволен".
     И еще: "Скажу встать — встанешь! Скажу лечь — ляжешь. И х... скажешь", — далее трехэтажная брань — все в рифму.
     Тон гвардии поручика. Картавил, с Курилкой говорил по-французски; это остатки белогвардейцев, сидевших еще в Пертоминском лагере *.
     Бег по кругу. Истошный вопль Белобородова: "Ножки выше!"
     Вещи в куче.
     "Урки, подними руки!"
     "Сопли у мертвецов сосать заставлю".
     А мне хочется смеяться: так все неправдоподобно.
     [Белобородов на меня с угрозой]: "Смеяться потом будем!"
     Я встал в первой шеренге — любопытство.
     И[горь] Ев[геньевич] спрятался [в задних рядах]. Расчет [т. е. команда рассчитаться].
     Здоровается с этапом и учит отвечать громче "Здра!" (это мы кричим), а Курилка на нас: "Не слышу, не слышу, не слышу. В Соловках слышно должно быть! 200 человек кричат — стены рушиться должны".  И жест на стоящий дом.
     Столбы для физкультуры — как виселицы.
     И снова гнетущее тоской, тучами, простором и невыносимым равнодушием небо.
     Вещи в куче. Хочется есть. Достал печенье из кармана [романовского полушубка, который мне купили родители], поделился с другими.
     Думалось: в таком положении только взаимное сочувствие. И действительно, страшный толчок бросил нас одного к другому [хотя еще в ДПЗ у нас начались разногласия].
     Возили талый снег на саночках. [Повезло, что возили снег. Впоследствии мне рассказывал мальчик, поэт Смельский, в 7-й роте на Соловках]:
     [Рассказ Смельского о том, как они] катали [смерзшиеся] трупы по рельсам с визгом, и веселились, и сбрасывали [трупы] в ямы: ящик [с трупами] хорошо скользит [по рельсам]. В яме вода. Инженер, засунутый под матрац [?]. Камешки. [Что эта запись значит — не помню. Очевидно, какая-то страшная подробность].
     Женская рота в Кемперпункте.
     Двойные рамы. Лица, прилипшие к стеклу. Лица — с расплющенными носами (очевидно, высматривали в нашем этапе возможных знакомых и родных: женщин из бараков не выпускали).
     Убежав от работы, бывшей очень тяжелой, только потому, что устали, бродили в поисках кооператива [немного денег было, хотелось есть].
     "Улица", запруженная нечистотами, — стоки.
     Серые, развязно шмыгающие фигуры заключенных.
     Я в полушубке романовском, [студенческая] фуражка (нарочно) [я решил надеть синюю университетскую фуражку, чтобы не принимали за урку] и в сапогах (к которым еще не привык). И[горь] Е[вгеньевич] в сером коротком пальто (перешитом, очевидно, из офицерской шинели).
     Иван Михайлович Андреевский и Авенир Петрович Обновленский — в полушубках.
     Анатолий Семенович Тереховко в сером пальто, сшитом из кусков.
     Ф[едор] К[арлович Розенберг] в сером, но хуже, чем у И[горя] Е[вгеньевича Аничкова], полупальто.
     С нами [в вагонзаке] ехала [симпатичная] Мария Казим[ировна], но ее мы [больше] не видели, лишь мельком в 3-й роте жен[ской].
     П[етр] П[авлович] Машков был в шляпе серой с полями.
     Вора [домушника Овчинникова] [он ехал с нами в вагоне], как потом узнали, забрали в карцер. Он три раза бежал. Нижняя отвислая губа, рассказывал [в вагоне] про "Секирку". Думал принести ему передачу в карцер.
     Потом я его встретил страшно худым в Соловецком лазарете. [В лазарет он попал избитый конвоирами].
     Кооператив оказался закрытым.
     Вернулись. Мы еще сохраняли любопытство, и оно-то и спасло после однообразия ДПЗ [Дома предварительного заключения на Шпалерной].
     Оказалось, наши в помещении театра на медосмотре [для определения группы физической трудоспособности]. Театр — мрачный сарай: такой, чтобы веселиться в этом мрачном месте, и не ином!
     Пусто, холодно, сыро.
     Стояли в очереди к врачам.
     Два врача — молодые женщины и врач мужчина.
     К интеллигентам относились с тайным сочувствием.
     Спрашивали [кто-то] о профессии. Почему-то сказал: "библиотекарь", а врачам — "педагог".
     Заглядывал в категорию [т. е. пытался увидеть, какую категорию трудоспособности мне поставили].
     И[горь] [Евгеньевич] заглянул: 2-я на 3 месяца — это мне [значит, мог работать физически].
     Потом оказалось не то.
     И[вану] М[ихайловичу] [Андреевскому] дали 3-ю, то же и И[горю] Е[вгеньевичу].
     Было неловко снимать рубашку [носил золотой крест; врачи не обратили внимания].
     Вышел на улицу — хотелось есть. Солнце скользило к горизонту.
     Пошел к вещам, но не пустили.
     Стали собирать. Сделали перекличку. Одного не хватило.
     Кричали на нас, топали ногами [уже в темноте].
     Оказалось, [отсутствовал] Овчинников, вор — староста. Он сидел в карцере: его опознали как беглеца и страшно избили (а конвою нашему не сообщили, они-то и не могли досчитаться одного).
     В конце концов заорали: "Бери вещи!"
     По одному подходили к куче и тащили. Многие не могли найти своих вещей под грудами мешков и чемоданов.
     Снова строились, но по 10 в ряд.
     Пересчитывались [много раз]. Проходили в ворота.
     Командовали уркам [тем, что без вещей] брать наши вещи. Я помню, что что-то отдал урке в одном белье и обещал ему заплатить полтинник.
     Истошный крик [караула]: "На нервах играете!" [это что мы недостаточно быстро идем]. Шли почти бегом.
     Крики конвоя: "Шаг вправо, шаг влево буду рассматривать как побег! В партии отставших нет! Стреляю без предупреждения! При команде "ложись" — все, как один!"
     Незаметно в темноте, в нервном беге, урки сбрасывали корзины в канавы.
     Чувствовал, что сил нет (ведь 9 месяцев тюрьмы, без движения, в страшной духоте, сказывались).
     Корзину мою все же нес урка, которому обещал полтинник.
     Отчаянный холод.
     Снова та же дорога, мост и карантин [на Поповом острове — теперь "Остров трудящихся"].
     [Встречают]: "Здравствуй, 1-я карантинная рота!"
     Пересчет и укладка на нары.
     Комвзвод и взводный брали [заключенного] за руки и ноги и втискивали на нары по одному (как кильки в банке; только на боку).
     [Мы не стали "укладываться"].
     Темнота, еле видны ворота конюшни (где для этапов устроены нары) и узкие, точно прищуренные, два окна.
     Стояли часов 5, смыкая ряды (от холода). Урки плясали (от холода, в белье, тем, у кого не было одежды, выдавали только белье). Мигали маяки, и не мигала Секирка.
     Северо-восток ближе к космосу. Там, в этом углу Европы — Азии, рождается погода, [находятся] метеорологические станции, [происходят] подвижки льда. Космический холод — форпост человечества. Звезды кажутся ближе, и завесы северных сияний чуть приоткрываются над тайной Создания, чтобы вселить в души людей смертельный холод, пустоту и ужас перед громадностью мироздания.
     Часовой в длинной шинели и валенках неслышными быстрыми шагами взад и вперед ходил за проволокой, точно маятник невидимых часов, точно поршень огромной машины. Не ветер, а целый ураган свистал в наших ушах, холодный, обледенелый, и раздувал полы моего полушубка.
     Мороз становился крепче, талый снег обледенел, все быстрее ходил часовой, все быстрее шла таинственная машина — только звезды над головой.
     Путеводные?
     В утреннем полусвете стал виден мол, и оттуда, где должен был быть Остров, шел пароход — "Глеб Бокий" (я позднее узнал [его название]).
     Нас втиснули в роту. Сесть негде. Втащил вещи и впихнул под нары. Потом долго искал — я знал, что вещи — это последнее, что связывало с домом (в тот момент это было главное — ощущать заботу родителей).
     Сесть негде. Все освещается одной тусклой лампой. Удушливый запах. Голове жарко, а ноги в [неразб.] холоде. [Командиры из заключенных] хлестали шпану на вторых [верхних] нарах по ногам ремнями за пропавший чайник. (Наконец, чайник взлетел над головами,  и бить шпану по голым ногам перестали.) Толстый взводный, поляк [из заключенных], оскорблял Андрюху [Миханькова], требовал уйти с прохода (куда? стояли плечом к плечу) и извинялся потом перед И[ваном] М[ихайловичем] Андреевским: "Нас мало — их [шпаны] много. Вы должны быть на нашей стороне".
     Клопы ползли (на спящих на нарах) сплошной стеной. О[тец] Александр и кубанец [помню его: красавец в черкеске], мулла (занявшие два места) на одних нарах по очереди давали [нам] отдохнуть (кубанец-кабардинец только охранял нас, лежащих, от шпаны; уступали нам места — мулла и священник Александр).
     Брали [из барака] на работу по очереди всех, кто стоял ближе (до дальних нельзя было добраться). Шпана плевала в нас и бросала вши, стреляла вшами щелчками.
     Ночью [на следующую ночь] при лампах [разумеется, керосиновых — "летучая мышь"] вся наша компания переписывала татуировки ["наколки"] на шпане на карточки [как приметы]. [Невольно у нас] появился начальственный тон (у И[вана] М[ихайловича Андреевского]). Итак, мы сразу стали на сторону меньшинства (как требовал от нас взводный-поляк). Полез переписывать татуировки поэт Ярославский. Ярославский стал что-то шептать на ухо [взводному]. [Взводный грозно стукнул по столу кулаком и сказал]: "Был тайным — станешь явным".
     Получил чечевицу в кружку (родители дали мне с собой по совету опытных людей большую алюминиевую кружку — очень важный совет). Чечевица показалась вкусной. Долго [потом] чай отдавал чечевицей. Кружку носил в [большом] кармане полушубка. Нужник — на улице. Обледенелая высокая параша за перегородкой и свистящий ветер. Параша железная.
     Вынося, один (помню — инженер) вылил ее на себя (выносили двое на шесте, продетом через ушки, передний упал, и на него вылилось все содержимое). [Инженер] поскользнулся с горы и обледенел, пока добрался до барака. (В барак его не пускали. Умер — замерз.)
     Ма[рию] Казим[ировну] увели... Мы знали: [жених-поляк].
     Познакомились с кабардинцами. Слегка хромой Хаз Булат Албаксидович. Другой — румянощекий красавец. Были и другие — спокойные, красивые, в полушубках и бараньих шапках.
     Союз русских с кабардинцами.
     Дм[итрий] Павл[ович] Каллистов в синем ватнике.
     Ходили в ларек на гору — купил мыло в жел[езной] коробке [своего не достать] с пионером [изображение на коробке] и клюквенный экстракт [пить чай].
     Были нервно веселы и часто поглядывали в сторону Острова: кто из нас поедет (с пятилетними сроками отправляли на Остров, с трехлетними оставляли в Кеми).
     Знали, что едут пятилетники. Ав[енир] Петр[ович Обновленский], Арк[аша Селиванов] и Ник[олай] Евг[еньевич Сперанский] боялись остаться одни — без нас: так и случилось.
     Разговоры с китайским врачом [травником]: в широком пальто-клеш, шляпе и ботинках (он был богач, но поехал — как взяли). Оказался православный, "самый знаменитый человек Сибири" (так сказали о нем  знающие люди).
     Мулла-кабардинец и отец Александр трогательно дружили. Давали нам отдыхать на нарах. Чай на нарах — у входа направо (там, где кабардинцы отстаивали места на нарах для муллы и священника). Большая седая борода (сейчас не помню, у кого: вероятнее всего, у муллы; о. Александр не имел особенно большой бороды).
     Ив[ан] Мих[айлович] про всех нас говорил: "мои ученики". То же [сказал] китайцу. Это обижало тех из нас, кто учениками Ивана Михайловича Андреевского не были, но Иван Михайлович любил прихвастнуть. О. Александр направил к о. Ник[олаю] [Пискановскому] и владыке Вятскому Виктору Островидову (сказал, что они на Соловках и вас устроят, что и оправдалось).
     Снова били людей по пяткам (лежавших на коротких нарах). Ставили ["провинившихся"] на камни (без одежды на ветру). "Провинившиеся", прятавшиеся от работы, бегали вокруг столба [и должны были кричать]: "Я филон, работать не хочу и другим мешаю" (так кричать приказывали беспрерывно, до потери голоса).
     Наорали на Миханькова и Ив[ану] Мих[айловичу] сказали [взводные]: "Мы ведь тоже люди".
     Утром собирали партию [заключенных для отправки на Соловки]. Эту ночь спал на корточках несколько времени.
     Надел валенки с калошами. Дуло (по ногам; внизу мороз, вверху жарко).
     Кричали несколько часов. Выкликнули всех, кроме Обнов[ленского], Спер[анского] и Арк[аши Селиванова]: это все трехлетники.
     Покричали и пошли с кабардинцами.
     Утром прояснило. Перед тем мы грузили вагонетку. Сошла с рельсов. Грозили карцером, но вызвали [на этап], и тем спаслись от карцера.
     Чемодан [корзину в форме чемодана] нанял нести. Все время следил, чтобы не выкинул и не украл шпаненок.
     Тихое солнечное морозное утро.
     "Глеб Бокий" стоял под парами (монастырский пароход ["Соловецкий"]).
     Спихивали [заключенных] по очереди в трюм. Ругались.
     Привели из карцера вора Овчинникова, где его били.
     Овчинников ухватил нас и, не дав спуститься вниз, поволок нас на площадку под лестницу [под трап в трюм].
     Долго стояли. Наверх [на палубу] погрузили женщин [Марию Казимировну] и "свиданцев"-женщин.
     Когда выпускали наверх (подышать воздухом, те, что оставались в трюме, задыхались и многие умерли), я выходил в студенческой фуражке поверх вязаного шлема, который у нас в семье сохранялся еще с первой мировой войны, и поглядывал на капитанский мостик, где стояла "свиданка", — "вот, мол, мы какие".
     Море, камни. Скрывающийся берег материка. Навсегда ли? Пароход резал волны, ставил волну к борту, бил волну в брызги.
     Появление Секирки: Овчинников указал.
     Обморок с Иван[ом] Мих[айловичем] [Андреевским].
     Появление монастырских стен. Остров казался страшно большим. Холод, пронизывающий ветер.
     Овчинников указал Машк[ову], когда к нему лезли в карман. Снова загнали в трюм.
     Страшный шум от растираемого бортом тонкого льда у Острова.
     [Стали выводить.] Погрузили вещи на возы. [Подумалось]: "Ага,— лучше".
     Кал[листов] и другие пошли к возам разгружать.
     Повели в 13-ю роту. [Она помещалась в Троицком соборе рядом с Преображенским; уборная находилась в алтаре — нарочно; на поверку и разнарядку на работы выводили в помещения вокруг Преображенского собора.]
     Некто в бар[ашковой] шапке пирожком, шарфе и роскошных валенках — белых фетровых — принимал [этап].
     Не знал [его] — может [быть, он] вольный. Заставлял громким голосом отвечать имя и отчество.
     Поразил вход в монастырь через Никольские ворота — хотел снять шапку и перекреститься. Никогда до того не был в монастырях. Сергиево [под Ленинградом, у Стрельны] не в счет. Второй этаж [тот, что на подклети собора]. Снова обыск. Нет сил, чтобы [заново] связать корзину.
     Страшная жажда.
     Едва держался на ногах.
     Вещи за меня сложили. Узнал, что Мишкин [брата] ремень украли. [Очевидно, урки.]
     Пошли в баню [за Кремлем, она и сейчас действует на Соловках]. Сдавали под 13-й ротой вещи в дев[инфекционную] камеру. Боялся, что снимут все и заставят голых идти в баню.
     В бане пробыли необыкновенно долго, не по-ДПЗопски [там, на Шпалерной, — минут 10]. Пил холодную воду прямо из-под крана, стыли зубы. Носильные вещи все отняли в новую дезинфекцию. Голыми гнали по холодной лестнице. Яд страшной усталости не дал простудиться. Знаменитая баня № 2 [песня про нее:

Много я страдала, много я видала
в бане номер два,

 на мотив "Шахты № 2"].

     Я уже был во вшах.
     Потом месяц я не видел бани. Погибал во вшах. В 13-й роте [по возвращении из бани] встретил взводный-поляк, который, подозвав меня к себе, велел отобрать своих 7 человек. [Так как "своих" было больше], то отобрал не всех своих. Остальные были на меня в обиде. Не отобрал Каллистова, Машкова, Андрюшу Миханькова.
     Провел в свою камеру. [Дал взводному 1 рубль.]
     Вышел пьяный Чернявский, был канун 7 ноября, и велел "всех назад".
     Взводный подмигнул мне и велел подождать.
     Это Овчинников научил взводному давать взятку. Научил слову "блат" [которое в те времена совершенно еще не было известно "на воле"].
     А Ив[ан] Мих[айлович] был первым моим учителем "туфте" и "системе Андреевского" на строительстве Филимоновской железной дороги [когда нас повезли в лес на какую-то стройку и мы должны были ломами разбивать смерзшуюся землю, он показал нам, как слегка ударить ломом и потом делать вид, что взламываешь землю, раскачивая лом]. ["Система Андреевского" позволяла не очень утомляться. Но это было позднее, возвращаюсь к прерванному.]
     До 2 часов ночи держали в центральной церкви, переписывая специальности. Переписывал какой-то филолог. Я почему-то рекомендовал себя как палеографа. Спросил: не ученик ли я Соболевского. Снова я позвал к нему всех наших, и Анд[реевского] в том числе. Неудача Ив[ана] Мих[айловича] попасть в лекпомы, а он действительно был врачом-психиатром.
     Предложение Ярославского [второй раз] стать антирел[игиозным] лектором и сексотом [мне кажется, что Ярославский — был тот самый; он вскоре был освобожден].
     Не мог есть: от усталости и воды, неумеренно выпитой в бане, распухло горло. Печенье не мог проглотить, было больно, не глоталось.
     Я лег под окно за [взятку] 1 рубль. То же Ив[ан] М[ихайлович] и Толя [Тереховко], потом ушедший.
     Утром проснулся бок о бок с о. Николаем Писк[ановским], которого рекомендовал нам в Кеми о. Александр. О[тец] Н[иколай] познакомил нас с владыкой Виктором [все эти церковные деятели были иосифлянами и не признавали сергианства] и был нашим духовным отцом все время до своего отъезда с Острова. Видел в этом [в утренней встрече с о. Николаем, который сидел на подоконнике и мирно штопал рясу, передав мне заряд необыкновенного спокойствия в первое же утро по прибытии на Соловки] чудоМ [да так оно и было].
     Рассказал ему [о. Николаю] — кто мы.
     Иван Михайлович даже потом делал "сообщение" в 6- й роте [сторожевой, где были все священники-старики и о. Николай в том числе] о своей поездке в Оптино.
     Андреевский всех рекомендовал: "Мои ученики". Обида Толи [Тереховко на это: он никогда не бывал у Андреевского и не верил в Бога].
     Появился и отец Александр. Потом он работал как печник. Два шпиона [терлись около нас]: Веня и [в рукописи пропуск]. Но [о. Александр] устроил им рубашки, кормил. Жалел Толю [хоть и атеист] — "он сирота".
     Толя говорил: "Буду христианином, но не через Андреевского, а через о. Александра".
     О. Александр мирил Толю и Ив[ана] Мих[айловича]. О. Александр — украинец, учитель, "много у него было деток". Чадолюбив и сладко, мило говорил окая [с украинским акцентом].
     О. Александр и Ник[олай] оба не ходили на общие работы, а были сторожами [как старики].
     Потом меня переселили [в 12-ю роту], а Игорь Евгеньевич устроился на моем месте у окна.
     Утром происходил развод на работу в темноте при фонарях "лет[учая] м[ышь]".
     Чубаровец-нарядчик [было много разговоров по делу о страшном изнасиловании в Чубаровском переулке в Ленинграде] выкликал в партии людей, отправляемых на физические работы. Были странные фамилии, однообразно выкликавшиеся по утрам. [Запомнил]: "Шарахудинов". Казалось, сейчас крикнут: "Достоевский Федор Михайлович!". Все обезличивалось, стиралось в страшных завываниях голоса нарядчика.
     Часовое ожидание: кто куда попадет [на какую работу].
     Помню пересчет в 13-й роте. Последний кричал в строю: "Сто восемьдесят второй, полный строй по десяти" [т. е. в одной 13-й роте было 1820 человек]. [Потом стало больше, когда надстроили 3-й этаж нар.] Но всех по списку не хватало, так как проигравшие с себя в "стос" всю одежду голые урки прятались под нарами, чтобы их не погнали голыми на работу на холод [было и такое]. Бесконечные пересчеты, битье по лицам всех подряд, мат.
     А кругом плакаты: "Соловки не кар[ают), а исправляют", "Долой мат, блат и подхалимство".
     Усталость утром. Куда деваться, если ночью встанешь в уборную? Спящие смыкались, [и лечь было некуда]. Я напирал И[горя] Е[вгеньевича] на столб [нары держались на столбах]. Холодный воздух из окна.
     Голая шпана [помещалась] в 8-м взводе. Мы [были] в камере грузчиков. Кавказцы, лившие на нас чай [кипяток]. Они были на верхних нарах, мы на нижних.
     Вечная готовка [на печурках], ворованная картошка.
     Страшные стены собора. И о. Ал[ександр] и о. Ник[олай], не ходившие в уборную в алтаре, [ходили в центральную уборную].
     Умывались по утрам из кружки Игоря Евгеньевича.
     Странно выглядел Петр Пав[лович], которому остригли волосы [он один из нас носил на воле длинные волосы].
     Дмитрий Павлович, посещавший СОК [Соловецкое общество краеведения]; оно было над Святыми [Пожарными] воротами, где в надвратной Благовещенской церкви помещался великолепный музей древнерусского искусства из соловецких вещей; Дм[итрий] Павл[ович] хотел там устроиться на работу [и рассказывал там, что он сын Б. Дм. Грекова].
     Толя [Тереховко], подаривший трубку взводному за выкликание по утрам из строя и направл[ение] в роту назад.
     Мое посещение читальни. Читал там "Кр[асную] веч[ернюю] газету" и переживал, вспоминая Петербург: Дворцовый мост в синие сумерки, когда только зажигались огни, было необычайно красиво смотреть на Дворцовую площадь. Получил от Елены Александровны  [Лопыревой] письмо. Думалось, навек обречен, никогда не вернусь. Хотя мы уже тогда читали стихи О. Мандельштама: "В Петербурге мы сойдемся снова"... [но не верилось].
     Посещение Александра Ивановича Мельникова, делопроизводителя адмчасти, флаг-офицера А. Ф. Керенского, выписавшего мне потом пропуск по всему острову — спасавшего мне здоровье дарованными им прогулками по воскресеньям. Письмо [жены Мельникова, подруги моей матери] Ольги Дмитриевны мужу обо мне. Обещание Мельникова устроить сторожем [самая легкая работа]. Посещение мое Александра Артуровича Пешковского [в канцелярской роте, чтобы устроиться на канцелярскую работу]. [Пешковский — племянник автора книги по русскому синтаксису; Александр Артурович работал в Криминологическом кабинете у А. Н. Колосова.] В шубе [в камере канцелярской роты боялись, что я занесу вшей] — не предложили снять; в камере был Бахрушин и замечательный молодой философ Бардыгин [купеческий сын]. Ироническое отношение Ивана Михайловича.
     Встреча с Александром Ник[олаевичем] Кол[осовым]. [Эта встреча — относительно работы, по рекомендации владыки Виктора Островидова.] Разговор на скамейке [с частью наших, с Александром Николаевичем Колосовым, который сам в общую роту к нам не ходил].
     Потом передавали: Алек[сандр] Ник[олаевич] был в восторге от Ив[ана] Мих[айловича] Анд[реевского].
     Барская шуба и палочка Колосова [добавлю еще — великолепно расчесанная полуседая борода].
     Встречался изредка, когда мы возили снег [устроить нас сразу на работу он не мог: мы должны были пройти срок "общих работ", какой это был срок — я сейчас не помню].
     Седая борода, улыбка, стоял, опершись на палочку самодельную березовую. Закрывание глаз — симптом доктора Иванова-Смоленского [какой-то нервной болезни, кажется, истерии]. Истерическая откровенность.
     Спросил нас: есть ли научные труды?
     Посещение [Вольной философской] ассоциации. Поездка в Ленинград. Возвращение и шоколад "Тип-топ" от Елены Ал[ександровны].
     Устроить не обещал [очевидно, Колосов — нас].
     Комната с надписью "Запасный выход" в санчасти [что это за комната — помещался ли там Кримкабинет А. Н. Колосова или комиссия, которая снова проверяла для установления категорий трудоспособности, — не знаю].
     [Кажется, я начинаю понимать, о какой поездке в Ленинград шла речь в моем зашифрованном тексте выше: это заведующий музеем СОК, вольнонаемный Николай Николаевич Виноградов, перед закрытием навигации ездил в Ленинград, и он посещал Вольфилу, и он виделся с моими родителями, и он привез плитку шоколада "Тип-топ", и он же обещал нас принять на работу, о чем просил его владыка Виктор.]
     Работы общие, на которых мы находились.
     Филимоновская ветка [Соловецкой железной дороги; узкоколейка, привезенная с разобранной ж. д. Новгород — Старая Русса].
     Совал в нос освобождение от иезуита лекпома [Миханьков говорил с ним по-французски]. Лекпом — Станислав Казимирович или что-то вроде этого. Именно он давал нам справку: "Назначать только на легкую работу". [Как это ни странно, хорошо помню этого иезуита. Он знал латынь и поэтому попал в лекпомы 13-й роты. Разумеется, сочувствовал интеллигенции. Небольшого роста, с очень тонким и "хищным" профилем, тонкими губами. Кажется, узнал бы. Тогда на Соловках было много ксендзов, как и священников.]
     На работы надо было долго идти. Мы рубили лес [шаг за шагом прокладывалась ветка до Филимонова — теперь и этих строений в Филимоновском скиту нет — все заросло лесом, как мне говорили].
     Солнце и снег, как в начале нового романа. Хотел так писать. Вспомнилось из "Обломова": "Снег шел хлопьями и покрывал все!" Но в "Обломове" это был символический конец, а мне чувствовалось, что с нашим прибытием на Соловки все начинается заново.
     Знакомство с Михайловским: борода [потом сбрил], папаха, болотные сапоги и тонкий голос. Партизан-эсер. Был на свободе при советской власти только две недели — и снова на 10 лет. Скверное сердце у него — "пересидел". Спокойно ко всем относился. Видно было сразу старых военных и тех, кто уже сидели, — спокойствие.
     Надрывались восточные люди [из Средней Азии] в халатах. Не привыкли работать: у них работают женщины.
     Вторично погнали — Филимоновская ветка. Копали по "системе Андреевского" [о ней смотри выше] — в очередь кирками и лопатами.
     Поход в Лисий питомник [он помещался на острове в Глубокой Губе]. Разговор по-английски с Игорем Евгеньевичем — удивлялся Федя Розенберг. Провалился Петя Машков на тонком льду. Заставляли по гнущемуся льду таскать бревна. Лес — красота. Паром. Держались за канат. В Лисьем питомнике таскали кирпичи до изнеможения.
     Объяснения Ив[ана] Мих[айловича]: мы ведь все — 3-я категория трудоспособности. Неузнанный Серебряков [мать в Париже, но, кажется, не художница] подгонял. [Почему "неузнанный"?] [Впоследствии мы с ним подружились.]
     Ели шоколад [еще из дома] во время работы. Вкус хлеба на морозе.
     Возили чаще всего снег. Латинствующая, французящая и английствующая квадрига. Иг[орь) Ев[геньевич], Ив[ан] Мих[айлович], Миханьков — у потешного "завдворома", "дедки". Склонение ["завдвором", "завдворома", "завдворому" и пр.] — Иг[оря] Ев[геньевича]. Дружба с ним Иг[оря] Ев[геньевича]. "Я бы в прежнее время да разве бы мог" и т. д. [т. е. так, "на равных", разговаривать с "завдворомом", дружить с ним].
     Игорю Евеньевичу это очень нравилось **.
     Возили еще мусор и свиной навоз на свалку за жен барак.
     [До сих пор помню, как отвратительно пах свиной навоз, а потом так же точно пахло ото всех нас.] Разговоры о наследнике на русский престол. Каллистов с Федей Розенбергом, копавшие могилки-канавы для тех, кто умрет зимой, — общие ямы в виде траншей.
     Метение снега на катке [для вольнонаемных; это все считалось легким трудом].
     Проф. Клейн, очень худой, сам себе готовивший в 14-й роте [вскоре умерший от рака], и антиквар, умерший от тифа... Свозили возы со снегом и около Кремля на огороде [вниз за Никольскую башню]. Снега стало много.
     Забрали на этап Толю Тереховко и Петра Павловича [оба имели трехлетние сроки, и их отправляли на материк]. Прибежали к нам ночью прощаться. Бегал к А. И. Мельникову, чтобы не брали на этап. И не взяли [но, может быть, и потому, что срок у меня был 5 лет]. Ад — этап с Анвера на материк. В церкви голые совсем [вещи забрали в камеру]. Ночью я вышел в уборную, и там рассказ про "этап на четвереньках" [это отправляли на материк] амнистированных нищих Москвы. (Выжил ли кто-нибудь из этих голых амнистированных стариков и старух?!).
     Слухи про Кондостров, куда ссылали стукачей. И адмчасть, которая воевала со стукачами, отправляя их со всего Острова.
     Камера Мельникова и Виноградова [другая] в 6-й роте, где старики сторожа, но их помещение выше. Мельников пьяный встречал меня, держась за дверь. [Стал рабочим в раскопочной комиссии, возглавлявшейся архитектором-реставратором Назимовым.]
     Вместе с Назимовым [делали] обмеры в Головленковской башне, устанавливали "Мещериновский проход" [через который войско Мещеринова ворвалось в Кремль]. Первое знакомство с Назимовым [очень полезное для меня, так как в процессе обмеров он любил рассказывать о псковской архитектуре]. Знакомство с Юлией Николаевной Данзас — [уральский] казак, "Дурова", "кавалерист-девица". Рассказы о ней Иг[оря] Ев[геньевича], о ее войне с Распутиным, о ее эксцентричности. Сидела бухгалтершей.
     Виноградов был в Ленинграде [моя догадка выше оправдалась], спрашивал у нее — "Нельзя ли устроиться?"
     Читал книги с Иг[орем] Ев[геньевичем).
     Поверки по субботам. "Стройся по буквам". До 4 утра. Шпана, мочащаяся на пол и забивающаяся между дверей, где потеплее, — они все голые, в одном белье. Битье палками, "дрынами".
     Истошные крики.
     Длинные ящики картотек.
     Работа без выходных дней. Направление в Сельхоз вместо кого-то. Работа у кладовщика-толстовца с бородой.
     Авантюрист и сумасшедший Комчебек-Возняцкий.
     [Я направлен на "постоянную" работу к нему.] [Врал] рассказы про аэроплан и Москву, куда якобы его берут для разоблачения кого-то, про письма, которые он получает без цензуры, про камеру, где стоит рояль для него. "Эпизоотический отряд", чистейшая "туфта" [якобы эпидемия ящура у скота в Сельхозе]. Выписка муки за моей подписью [владыка Виктор сказал, чтобы я больше этого не делал].
     Варение похлебки из муки для скота [помню: похлебку варить не умел, подгорела — это все в монастырской портомойне на берегу Святого озера, а через дорогу в хлевах скот ревет от голода, а Комчебек-Возняцкий не идет]. Говорили: ящур — нарочно его распространяют, нарочно.
     Санитар-эстонец в шляпе [возмущался Комчебеком].
     Градусники под хвосты коровам — я их сам ставил; температура, конечно, у коров выше, чем у человека; не признак нездоровья.
     Владыка Виктор говорил о Комчебеке: магометанин и христианин, удрал из тюрьмы и читал доклады о международном положении. Командовал [по собственным словам Комчебека] эскадрильей.
     Парикмахерская-каморка и. сон там Клейна.
     Перевод некоторых — Феди Розенберга и Володи Ракова в 12-ю роту. Вызовы их на работу в Сельхоз. Я же получил освобождение.
     Взятка нарядчику [покупал хлеб] и Возняцкому.
     Страшно боялся [очевидно, Комчебек-Возняцкого].
     Хлев с коровами и фонари "летучая мышь".
     Поставили печь с котлом в бывшей монастырской портомойне напротив.
     Визит к владыке Виктору в 4-ю роту.
     Знакомство с Бахрушиным и Михновским.
     


* В записи вкралась одна досадная ошибка, очевидно, на основании разговоров среди заключенных, которые не всегда точно были осведомлены о своих начальниках. Как я уже писал, принимал наш этап не "Белобородов", а Белоозеров. Ни тот, ни другой — Курилко — гвардейскими офицерами никогда не были. Курилко был из Москвы из офицерской семьи. В гражданскую служил в Красной армии и только один месяц в Белой (изменял). Но за гвардейца себя выдавал и по-французски знал несколько фраз. Должен подчеркнуть, что самыми твердыми морально были — духовенство и кадровые военные. Среди них не было ни сексотов (секретных сотрудников), ни охранников из заключенных.

** С тем же Игорем Евгеньевичем у меня в памяти связан и еще один сюжет. Игорь Евгеньевич учился в лучших колледжах Франции, Швейцарии. В Англии одну зиму он жил в Итоне. Хотя учился ли он там — неясно. Во всяком случае, когда я был в Англии и навестил Виндзор и Итон, разыскать И. Е. Аничкова в списках учеников Итона мне не удалось. Во всяком случае воспитание он получил отличное, и английские правила поведения он знал превосходно. На Соловках в общей роте (вероятнее всего, в 13-й) он подробно рассказывал мне, чем отличается английский этикет от "континентального", преимущественно немецкого, к которому, по его мнению, принадлежали и мы, русские, в своем поведении.

Эти сведения пригодились мне в Англии, особенно когда мне присуждали степень почетного доктора Оксфордского университета. Когда вице-канцлер Оксфорда протянул мне диплом и поздравил меня, я снял свою оксфордскую шапочку с головы поанглийски — не кланяясь. Во время последующего приема меня спрашивали, откуда я знал, как снимают шляпу "по-оксфордски"? Мне трудно было объяснить, что знал я это давно и где меня этому приему научили.

А учили меня в 13-й роте и другому: плотнее надевать на голову свою студенческую фуражку и по возможности подкладывать в нее что-нибудь мягкое. При выходе из 13-й роты на наружном крыльце часто образовывались людские пробки: заключенных было много, а выход был только один. И вот тогда два охранника в фуражках с черными околышами пускали в ход длинные "дрыны" — палки, которыми били входящих и выходящих, чтобы быстрее шли. Били в те времена преимущественно полураздетых "вшивок", но, неровен час, попадало и вполне приличного вида публике.



Источник: Лихачев Д.С. Избранное: Воспоминания. — СПб.: Издательство "Logos", 1997. — С. 581—603.